Кладбище было очень старым. На первых надгробиях даже не было дат, только имена. Габриэль прошла туда, где стоял самый свежий камень с выбитым на нём именем: «Джулия Форстер».
Рядом — такой же камень с именем её мужа — Мартин Форстер, а чуть поодаль — третий с той же датой — Валентино Форстер. Габриэль посмотрела на год — всё верно, восстание произошло двенадцать лет назад. За могилами хозяев усадьбы она нашла ещё несколько рядов надгробий с датами, относящимися к восстанию, и долго смотрела на них, думая о том, что говорил Форстер.
Она обошла почти всё, но могилы Анжелики Форстер так и не обнаружила. И это обстоятельство сильно её удивило.
Габриэль сорвала немного цветов и положила их на могилу Джулии Форстер.
— Вы ей родня? — раздалось за её плечом, и от неожиданности она даже вздрогнула, и резко обернулась.
В паре шагов от неё, прислонившись плечом к стволу старого кедра, стоял мужчина, сжимая в руках горскую войлочную шапку.
— Надеюсь, я не сильно вас напугал, — сказал он, запихивая шапку за пазуху.
— Да ничего, я просто… задумалась, — ответила Габриэль, чуть отступив в сторону.
А он, и правда, её напугал…
Сколько ему лет? Может, пятьдесят… Вытянутое лицо, впалые щёки, чуть подкрученные кончики широких усов, а волосы от шапки слежались и закрутились на шее кольцами. Через лоб, висок и щёку проходил длинный шрам, а левый глаз оказался стеклянным — белёсым и неподвижным. Жилет овчиной наружу, и стёганые штаны, как у пастухов, заправлены в высокие сапоги из толстой хорошей кожи. На широком ремне с большой пряжкой — кинжал и большой охотничий нож для разделки туш. Незнакомец курил трубку и с прищуром разглядывал Габриэль.
На празднике она его не видела, а представляться он не спешил, молча выпуская кольца дыма и щурясь. Она обратила внимание на то, какие большие у этого Бёрда руки, загорелые, покрытые курчавым чёрным волосом.
— Извините, я пойду, — ответила Габриэль, подбирая платье.
— Так значит вы не родня ей, а то странно… все эти цветочки…
Он вынул трубку изо рта и указал в сторону букета на надгробии. На его руке он увидела ещё один длинный шрам, уходящий от запястья вверх к локтю.
— Нет, простите, я… гостья мессира Форстера. А это просто… дань уважения.
— А… то-то я удивился, каким ветром к нам занесло такую красивую южаночку, — он как-то неприятно осклабился, теперь уже откровенно разглядывая Габриэль с ног до головы, и добавил, чуть поклонившись, и будто нарочито церемонно, — меня звать Бёрд. Я тут… из стригалей. Нанимаюсь на лето. А вы значит… хм… гостья? И давно гостите?
В голосе Бёрда слышалась какая-то насмешка, и сердце у Габриэль сжалось. Она была довольно далеко от поместья, и даже если она закричит, её никто не услышит. А этот Бёрд одной рукой может задушить её как котёнка. И как назло куда-то подевался Бруно!
— Простите, я… спешу, — произнесла Габриэль, чувствуя, как от страха, подгибаются ноги, и быстрым шагом направилась к дому, в ушах шумела кровь, не давая расслышать, не идёт ли за ней этот Бёрд.
— А вас как звать? — крикнул он вдогонку.
Но она не стала отвечать и только ускорила шаг. Безотчётный страх окатил её словно ведром ледяной воды.
Пёс догнал её уже почти у оранжереи. Она шла так быстро, что даже запыхалась, и только подойдя к дому, оглянулась. Никто за ней не шёл, но на ум почему-то пришли слова Форстера:
Она, конечно, слышала от Натана, да и за столом, что в сезон стрижки и сенокоса здесь много наёмных работников, приезжающих на заработки. Но они, в основном, жили и работали где-то далеко от усадьбы Форстеров, в специальных местах, называемых отгонами, и уж точно она не ожидала встретить кого-то из них на кладбище. А во взгляде этого Бёрда ей почудилось что-то очень неприятное и пугающее, от чего даже коленки у неё подгибались при ходьбе.
Надо сказать Натану — пусть сообщит об этом управляющему.
