За те же две недели Саша сдала в аренду две квартиры и нашла покупателя на однушку в панельке. Появились новые деньги, свежие деньги, уже не московские, а южноветровские, и в один из дней Саша с Женей пошли на рынок, а на обратном пути заглянули в антикварный магазин, куда тащили свои вещи бабушки и дедушки, жившие в Южном Ветре с рождения и хранившие остатки древнего барахла. Там же встречались штуковины из разграбленных санаториев, некоторые из них были дореволюционными, например люстры, но не только. Все награбленное приносили бывшие сторожа, медсестры и другие оставшиеся без работы южноветровчане, а теперь и вовсе пенсионеры, доживавшие свои нищие дни. В этом магазине Саша купила большие часы – непонятно из какого времени, уродливые, худо-бедно работающие. Часы не понравились Саше, зато понравились Жене. Он не просто показал на них пальцем, но еще и потряс рукой, потыкал в них через воздух, несколько раз кивнул в их сторону, а еще дернул за руку Сашу и приподнял брови. Конечно, Саша не могла это проигнорировать, конечно, она купила эти часы, хотя они были дорогими и бестолковыми. Женя сцапал их, жестом отказался от пакета и понес домой сам. Вечером они с Сашей пили чай на веранде уже вместе.
В целом это были хорошие две недели, может быть, даже прекрасные две недели. Наступило всего-то двадцать первое июня, а на радио «Ветрянка» подписалось уже много людей: 560 во «ВКонтакте», 202 на «Фейсбуке»[6], 168 в «Инстаграме»[7]. «Телеграм» пока не завелся, но только потому, что Саша ждала Дашу, выжидала, чтобы Даша сама предложила и сама все сделала, у нее был опыт. Всего-то двадцать первое июня, а Саша уже сдружилась с Дианой, выпила с ней кофе и убедила ее отдать заказ в том самом строящемся жилом комплексе. Клиентом был богатый москвич, который пока занимался рабочими делами в соседнем городе, но совсем скоро должен был встретиться с Сашей.
Двадцать первого июня Саша с Женей приехали в город, чтобы поужинать в кафе. Это была обычная шашлычка, но для них, уже совсем хуторских, – культурный выход (так сказала Саша). На обратном пути, когда стемнело и Саша с Женей решили протащить себя по проспекту, чтобы уложить в желудках шашлык, дороги оказались перекрытыми. В черноте, чуть раскрашенной оранжевыми фонарями, шел мэр-пузач, за ним такие же галстучные мужики и три костюмные тетки. Они держали в руках длиннющие факелы с огненными шапками. За взрослыми шли дети, целая куча детей, некоторые из них, постарше, тоже были с факелами. «Это что еще за хрень», – сказала Саша, но ее никто не услышал. Уже в такси она погуглила и выяснила: в городе проходило факельное шествие по случаю начала Великой Отечественной войны, а факелы несли к Вечному огню, еще там должны были зажечь свечи. Саша забыла, что завтра двадцать второе июня и что́ значит это двадцать второе июня, но была уверена, что в шествии участвовали те же дети, что ставили перед ветеранами картонный танк полтора месяца назад.
Часы, купленные в антикварном магазине, решили повесить в студии: это помещение было единственным в Суворовке несанаторным, некрасивым и неуютным, а каким-то больнично-школьным. Саша забыла, что команда «Ветрянки» договорилась украсить редакцию, пока Женя не забрал у Саши молоток, когда она шла с ним в Женину комнату, чтобы вбить гвоздь для часов. Ты чего? Женя мотал головой. Не вешать? Продолжал мотать. Не сюда? В другую комнату? А куда? Женя мотал и мотал своей головой. А, блин, это для студии? Женя кивнул и улыбнулся, Саша засмеялась – не потому, что ей было смешно, а от радости, что Женя становится Женей, что он может протестовать и планировать, что теперь он может напомнить Саше о чем-то, что она сама забыла.
Про украшение студии, как оказалось, помнили все, кроме Саши. Астроном принес карту звездного неба – огромную, с заломами от складок, советскую, тусклую, но впечатляющую. Ее решили налепить скотчем на стену, там, где в классе повесили бы доску – карта как раз была размером с нее. Даша спасла рисунки пациентов дневного стационара, которые сложили в кучу на выброс, потому что их авторы либо уже умерли, либо давно перестали ходить в художественный кружок. Она принесла их и предложила выбрать самые удачные, но редакция решила, что искусство субъективно, поэтому давайте развесим все рисунки по стенам, плотно, плиточно, только оставим место для сейфа, который обещал Джумбер, и еще для Жениных часов. Игорь притащил дурацкую вазу, кривую, какашечного цвета, и совершенно искренне сказал, что это «антиквар» и «самое ценное». Таня положила в центр стола для чаепитий и обсуждений кружевную салфетку, которую связала сама, и пообещала, что, как только вынесут все ненужные столы, она украсит и оставшиеся нужные. «Думаю, нам точно нужен отдельный стол для записи, – сказала Саша. – Пора подниматься на уровень выше». Все, кто был рядом с ней, кивнули и заулыбались.
– Учитывая все сказанное, – заговорила Таня, – я думаю, что наша новая цель – не просто что-то записывать, а подчинить радио «Южные волны» психам!
