Ненормальная, блядь, дура, сказал Геннадий. Два раза щелкнуло, один раз хлопнуло.
Саша зашла внутрь, не стала запирать входную дверь, не стала надевать платье, сходила в прихожую за сумкой, достала из нее телефон и легла на диван как была, в нижнем белье. Открыла в телефоне какой-то паблик, что-то с картинками, стала скроллить, медленно, вчитываясь в каждую надпись на каждом изображении. Саше снова было смешно, но уже по-другому, уже без гвоздей в банке, даже жаль, подумала Саша, что это ощущение себя собой так быстро заканчивается. Телефон дрогнул, потому что пришло сообщение от Леши.
Леша пообещал, что выберет. Спросил, можно ли ей потом позвонить. Еще раз сказал, что волнуется. Потом прислал гифку со смешной собакой. Отправил фото Жениной акварели. Сказал, что рядом и готов поддержать. Каждое Лешино слово укладывалось Саше на живот и грудь. Саша будто оказалась под пушистым одеялом из мелких синтетических ворсинок. А еще она поняла, что очень устала, поставила будильник на через час и уснула, так и не заперев дверь.
Саша плохо помнила, что с ней происходило после болезни. Ее память не пострадала, Саша восстановилась и снова стала сильной, забирающейся на любой остапкинский утес, уроки тоже больше не казались ей сложными. Просто Сашина жизнь все катилась и катилась по серому-пыльному, через шумное-крикливое, у нее не было хобби или каких-то серьезных увлечений, а ребятам, которые хотели проводить с ней время, она рано или поздно говорила что-нибудь гадкое, грязное, чтобы только не ввязываться в то суетливое и мешающее, что называется дружбой. Саше хотелось говорить только с Женей, но Женя все чаще выбирал молчать, он всегда был весь измотанный, будто бы переработавший, усталый. Сначала он перестал выговаривать из себя болящее, все эти мозоли, натертые матерью и одноклассниками. Потом он все реже находил в себе неболящее, интересное, что могло бы захватить Сашу. Им обоим не казалось это каким-то отдалением друг от друга, разрывом, просто они выжидали: оба протискивались через свою подростковость, оба смотрели в свое будущее совершеннолетие, когда смогут сбросить все школьное и домашнее, стать свободными и вместе расхаживающими куда им только захочется.
Когда Саше исполнилось шестнадцать, ее тело оставалось почти детским. Саша стала выше мамы, но волосы под мышками едва пушились, а грудь все еще почти отсутствовала и совсем не болела: Саша рассматривала ее в зеркале и видела только две темные пуговки на припухлостях, грудь напоминала Саше комариные укусы. Однажды мама вернулась с рынка и вынула из большого пакета еще один маленький, прозрачный, с чем-то нежным внутри. «Это тебе, получается, протез», – засмеялась мать. Она вообще стала чаще смеяться, иногда на ней совсем не оказывалось колкости и ледяной корки, тогда она говорила спокойно и о чем-то несущественном, прошмыгивающем мимо и настолько простом, что это даже не забивалось в Сашин мозг. Саша понимала, что материна незаинтересованность в их с Женей жизнях останется навсегда, и ее это устраивало, потому что, если бы мать решила все-таки залезть в них глубже, что-то узнать, понять, от этого бы внутри разболелось у всех. Саша не обиделась на шутку про протез и даже посчитала ее удачной, тем более что сама хотела носить лифчик: не то чтобы ее расстраивала собственная безгрудость, просто Саша скорее стремилась стать взрослой, мечтала об этом с детского сада, а взрослость в ее окружении определялась тем, как скоро ты отрастишь на себе и в себе все женское. Когда Саша надела свой первый лифчик, а сверху футболку и посмотрела в зеркало, она действительно увидела себя повзрослевшей. «Хорошо, что сейчас лето, – сказала мама. – Когда придешь в школу, все подумают, что грудь сама выросла».
