В Греции, Риме, Египте историческая жизнь почти не прерывалась. Гибли и они в свой срок. «И зарастали дворцы их колючими растениями, крапивой и репейником – твердыни их; и были они жилищем шакалов, пристанищем страусов; и звери пустыни встречались в них с дикими кошками, и демоны перекликались друг с другом». Но мешало ли это возникновению среди развалин новых царств?
Не то было в Иудее.
В мире нет страны с более сложным и кровавым прошлым. В списках древних царств нет, кажется, царства, не предавшего Иудею легендарным бедствиям. Но в Ветхом Завете Иудея все же была частью исторического мира. В Новом она стала такою пустошью, засеянной костями, что могла сравниться лишь с Полем Мертвых в страшном сне Иезекииля. Ее необозримые развалины ужаснули самого Адриана. Что Навуходоносор перед Титом или Адрианом! Навуходоносор «пахал Сион». Тит «выше стен» загромоздил его трупами. Приближение его было приближением воинства Сатанаила. Тучи сгустились, спустились над храмом Соломона, и, в гробовом молчании, сами собой распахнулись бронзовые двери его, выпуская воинство Иеговы. «Мы уходим!» – сказал Иудее неведомый голос. А при Адриане внезапно распалась гробница Давида, и «волки и гиены с воем появились на улицах пустынного Иерусалима». То был знак близкого возмездия за последнее отчаянное восстание иудеев, перебивших на Кипре около трехсот тысяч язычников, в ветхозаветной ярости пожиравших мясо убитых, сдиравших с них кожу на одежды… И чудовищно было это возмездие!
Однажды Вера Николаевна спросила Бунина, когда он достал записную книжечку и записал в ней что-то: «Ты много записываешь?»
«Нет, очень мало», – ответил он. В ранней молодости он пробовал, думал, по совету Гоголя, что все надо запомнить, все записать. Но ничего путного не выходило. «У меня аппарат быстрый, что запомню, то крепко, а если сразу не войдет в меня, то, значит, душа моя этого не принимает и не примет, что бы я ни делал».
К вопросу о стихах. Есть неожиданное суеверное замечание (мне оно очень нравится: мы не знаем, когда стихи придут и придут ли) Бунина на восторженное восклицание Веры Николаевны, как он хорошо пишет, как точно передает чужую страну: «Это написано случайно, а вообще еще неизвестно, буду ли я писать». И перевел разговор на другое.
«Я тогда не обратила на это его замечание никакого внимания, но оно оказалось очень характерным для него».
…Впрочем, стоп. Рахиль, Рахиль. Она, как известно, была одной из жен патриарха Иакова. А кто же была еще одна?
И тут придется пропустить (чтоб потом вернуться) еще несколько историй и женщин. Потому что счастливое или разбитое любовью сердце – это все, конечно, прекрасно, но жена – это жена. Ей первое место в рассказе. Ну, в нашем случае, учитывая ниспадающее повествование, второе.
