На своей первой свадьбе Бунин выходит после венчания не с невестой, а под руку с тестем. О невесте он забыл. (Страшно представить, что бы тут начала выкрикивать условная Настасья Филипповна. Но и без всякой Настасьи Филипповны на свадьбе произошел этот скандал. К тому же Анне многие шепчут, что жених позарился только на ее деньги. Но тут уже Достоевского теснит Островский.)
Но все неловкости замяли, и гости едут кататься на пароходе. Однако узор уже плетется, нитки на изнаночной стороне путаются, внешняя сторона вышивки тоже уже не больно красивая.
Все-таки влюбленный Бунин понемногу начинает понимать, что жена его, скажем так, не очень умна, но главное, совершенно не отдает себе отчет, кто он. А он писатель. Один из лучших.
Солнечный удар должен пройти, и он проходит. Длится это полтора года, и, как и в предыдущий раз, не Бунин оставляет женщину, а женщина бросает его. Но есть и разница в ситуации: при этом бросившая его женщина ждет ребенка.
Кажется, у Бунина уже и так должен возникнуть комплекс неполноценности. Но судьба решает ударить еще сильней. В том браке родился ребенок. Мальчик Коля. Это был единственный ребенок Бунина, но и ему не суждено жить. Не дожив до пяти лет, Коля умирает от менингита.
Вся эта печальная история, кажется, повлияет в дальнейшем на бунинские темные аллеи: там нет счастливой любви. Либо влюбленные умирают, либо вынуждены расстаться.
А начиналось все действительно как водевиль.
В 1932 году Галина Николаевна Кузнецова спросила его о первой жене, а он ответил, что она была еще совсем девочкой, только той весной закончившей гимназию, а осенью уже вышедшей за него замуж.
Он говорил, что не знает, как это вышло, что он женился. Он был знаком несколько дней и неожиданно сделал предложение, которое и было принято.
Вспоминая уже о бывшем, оставшемся, как картинка, ну, может, и движущаяся, он скажет: что это был сентябрь, Одесса, это время ему вспоминается чем-то очень приятным.
«А из чего состояло это приятно?» – спросит он сам себя.
И дальше поразительное: стояла прекрасная сухая погода, и они с «Аней», и ее братом Бебой, и «с милым песиком» (она нашла его в тот день, когда он сделал предложение) ездили на Ланжерон.
В Анне Николаевне была какая-то завораживающая его смесь девочки, ну или девушки, с дамой. Впрочем, дамское больше всего выражалось в том, что она носила слишком взрослую шляпу с вуалью в мушках. Такие вуали тогда были в большой моде.
И вот через эту вуаль ее глаза – а они у нее были великолепные, большие и черные – были особенно прелестны. Ну, как сказать, из чего состояло мое приятное состояние в это время? Особенной любви никакой у меня к ней не было, хотя она и была очень милая. Но вот эта приятность состояла из этого Ланжерона, больших волн на берегу и еще того, что каждый день к обеду была превосходная кефаль с белым вином, после чего мы часто ездили с ней в оперу. Большое очарование ко всему этому прибавлял мой роман с портом в это время – я был буквально влюблен в порт, в каждую округлую корму…
«В каждую округлую корму». Действительно – рассеянный солнечный удар.
И вот «Аня» уже беременна. Но говорит Бунину, что чувства нет, а без чувства жить нельзя.
Он расплачется вечером «до безумия».
Оказывается, он ее связывает: она насилует себя, подделываясь под его жизнь, под серьезность его занятий.
Он говорит: «Она не любит меня, я это чувствую, не любит ни капельки». И тут это вечное «не понимает меня». Не понимает его натуры. И очень жесткое потом: «…и вообще гораздо пустее ее натура, чем я думал. Так что история проста, обыкновенна донельзя и грустна чрезвычайно для моей судьбы».
В письме к Юрию Алексеевичу Бунину в середине августа 1899-го он напишет:
