После очередного романа, закончившегося расставанием, Бунин думает о самоубийстве. Но справившись с собой, переезжает в Москву, затем оказывается в Одессе. И вот там и происходит эта встреча с красавицей греческого происхождения. Встречу с которой он и назовет солнечным ударом.
…Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые пузырившиеся занавески, сел на диван… Да, вот и конец этому «дорожному приключению»! Уехала – и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор… И прости, и уже навсегда, навеки… ‹…› И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно! – И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние.
Рассматриваешь этот узор, как иногда рассматриваешь и узор собственной жизни, а там только на внешней стороне – птицы, пожарища и цветы, а на оборотной – путаница цветных нитей, и думаешь. Не было бы Анны Цакни, не было бы и рассказа «Солнечный удар».
Как-то даже забавно, по-детски эгоистично с твоей стороны (ну ты не то чтобы радуешься, просто отмечаешь про себя: это хищное читательское неуважение к счастью писателя, которого ты чтишь и читаешь): не было бы предыдущей несчастливой любовной развязки, а он ведь хотел жениться на Варваре Пащенко, о которой еще речь впереди или ниже (это как посмотреть на текст: если как на спускающуюся вниз и непрошитую, не простроченную еще ткань – то ниже, но мы еще расцветим ее, оживим), не было бы и Анны Цакни, а значит, этого одного из лучших рассказов русской прозы. Он чем-то похож на «Даму с собачкой». Я даже в который раз перечел «Солнечный удар», почему-то думая, что встречу сейчас в конце:
И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.
Разумеется, я перепутал бунинскую концовку с чеховской. (Что, кстати, опять повторюсь, неудивительно: в Бунине много сквозит чеховского – усвоенного и переработанного. Два слишком внимательных, родственных, конечно, писателя.)
У Бунина солнечный удар заканчивается опустошением. «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет».
Как любой почти курортный роман, история с Анной Цакни начинается как водевиль. Конец XIX века, дочь грека Николая Цакни, недавно купившего газету «Южное обозрение». Издание убыточно, ему нужны известные авторы. «Вы будете для нас писать, Иван Алексеевич?» «Ну давайте попробуем, Николай Петрович».
Лето, волны, чайки, рыбаки продают свою морскую добычу, белые штаны, белое вино, молодая гречанка входит в комнату. Скоро наступит календарный двадцатый век. Бунин встречает свою новую любовь.
Но дальше уже не водевиль, а какой-то Федор Михайлович.
