В самом низу, в подводной утробе «Атлантиды», тускло блистали сталью, сипели паром и сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других машин, той кухни, раскаляемой исподу адскими топками, в которой варилось движение корабля, – клокотали страшные в своей сосредоточенности силы, передававшиеся в самый киль его, в бесконечно длинное подземелье, в круглый туннель, слабо озаренный электричеством, где медленно, с подавляющей человеческую душу неукоснительностью, вращался в своем масленистом ложе исполинский вал, точно живое чудовище, протянувшееся в этом туннеле, похожем на жерло. А средина «Атлантиды», столовые и бальные залы ее изливали свет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежими цветами, пели струнным оркестром. И опять мучительно извивалась и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы, среди блеска огней, шелков, бриллиантов и обнаженных женских плеч, тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно скромная, хорошенькая девушка с опущенными ресницами, с невинной прической и рослый молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, бледный от пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длинными фалдами, фраке – красавец, похожий на огромную пиявку. И никто не знал ни того, что уже давно наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку, ни того, что стоит гроб глубоко, глубоко под ними, на дне темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами корабля, тяжко одолевающего мрак, океан, вьюгу…
Опять эта тема корабля, сипа воды и стука волн. Тема огромной водной машины. Потом эта тема откликнется темой машины куда поменьше – всего лишь грузовик. Но он тоже страшен, бездушен и наполнен по самый кузов, как корзина грибами, человеческой гогочущей массой.
Бунин в «Окаянных днях»:
Грузовик – страшный символ: революция связалась с этим ревущим и смердящим животным, переполненным истеричками, похабной солдатнёй и отборными каторжанами.
О, если бы только грузовик. Против окон стоит босяк-«красный милиционер», «и вся улица трепещет его». «Золотой сон» в том, «чтобы проломить голову фабриканту, вывернуть его карманы и стать стервой, еще худшей, чем этот фабрикант».
Ненавистный Бунину и предсказанный Мережковским грядущий хам у Хлебникова улюлюкает, чует и жует поживу, ему сладостна хриплая беспомощность жертв:
Там потом – еще страшнее. Вот что говорит – прачка:
