Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид.
Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь. Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелеными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу:
– Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!
Я постоял, поглядел – и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог.
А потом я плакал на Страстной неделе, уже не один, а вместе со многими и многими, собиравшимися в темные вечера, среди темной Москвы, с ее наглухо запертым Кремлем, по темным старым церквам, скудно озаренным красными огоньками свечей, и плакавшими под горькое страстное пение: «Волною морскою… гонителя, мучителя под водою скрыша…»
Сколько стояло тогда в этих церквах людей, прежде никогда не бывавших в них, сколько плакало никогда не плакавших!
А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями…
Ну что ж, их теперь много будет, этих слез. Не у одного Бунина.
Тут все смешается – и Москва, и Одесса.
Комитеты, союзы, домкомы. Они растут как грибы, и все ядовитые. Ядовитые же грибы иногда бывают очень красивыми, а некоторые, наоборот, всем видом своим бледным говорят: не трожь меня, убью. Но грибы не едят друг друга, а комитеты и союзы друг друга пожирают.
И вот уже откуда-то из шариковских, швондеровских глубин (кстати, как, интересно, Бунин относился к Булгакову? Вроде ничего про него не говорил, зато один раз у автора «Белой гвардии» мелькает в романе показательная деталь: там Елена, держа на коленях раскрытую книгу, читает бунинское: «Мрак, океан, вьюга»), из этого океана и мрака человеческих толп всплывает и дикий «новояз».
…образовался совсем новый язык, «сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний вперемешку с самой площадной бранью по адресу грязных остатков издыхающей тирании…».
Как и во время французской революции.
Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.
Впрочем, обезьяна была в человеке всегда, только рядилась во фрак и платье с голыми плечами. В «Господине из Сан-Франциско», написанном в 1915-м, это уже стало очевидным.
