А вот мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны (Гумилев уже в солдатской форме). Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев».
А уже после революции (21 января 1919 года) та же Ахматова встретит в театральной столовой «исхудалого Блока с сумасшедшими глазами», и он скажет ей: «Здесь все встречаются, как на том свете».
Когда-то Иван Шмелев сказал Бунину: «Только не бросайте русской жизни, – так она горько-прекрасна в вас».
А мне все хочется прикрыть Бунина (пусть и бумажным листом, а сперва электронным светящимся документом на экране, отмотать подальше от этого ужаса и этого кочевья), спасти от этой русской жизни, такой горько-прекрасной в нем.
И как хорошо, что это в наших силах.
«Ивану Алексеевичу надо жить зимой в теплых странах», – так ему советуют врачи. Нам всем надо жить зимой в теплых странах. Но приятно думать, что зиму 1911–12 годов Бунин все-таки действительно проводит в Италии, на Капри. Туда Бунин отправляется с Верой Николаевной и Н.А. Пушешниковым. «Я никогда не чувствую себя так хорошо, как в те минуты, когда мне предстоит большая дорога», – признается он Пушешникову. Перед этим посещает Германию: Берлин, Нюрнберг.
Бунину нравится готическая архитектура: «портал ее, со слоистой аркой двери… с узорно кружевным фронтоном». Он сидит в трактире XV века, где подают пиво в старинных кружках, и говорит, что был бы рад провести здесь всю зиму: тут хорошо бы писалось. «Я так люблю эти готические соборы, с их порталами, цветными стеклами и органом! Мы бы ходили слушать мессы в Себальдускирхе, Баха, Палестрину… Какое это было бы наслаждение! Когда я слышу только „Stabat Mater dolorosa“, „Dies irae“ или арию Страделлы, то прихожу в содрогание. Я становлюсь фанатиком, изувером».
25 октября 1911 года Бунины приезжают в Швейцарию, в Люцерн – останавливаются в отеле
Мы помним его по рассказу Льва Толстого «Люцерн».
Великолепный пятиэтажный дом Швейцергофа построен недавно на набережной, над самым озером, на том самом месте, где в старину был деревянный, крытый, извилистый мост, с часовнями на углах и образами на стропилах. Теперь благодаря огромному наезду англичан, их потребностям, их вкусу и их деньгам старый мост сломали и на его месте сделали цокольную, прямую, как палка, набережную; на набережной построили прямые четвероугольные пятиэтажные дома; а перед домами в два ряда посадили липки, поставили подпорки, а между липками, как водится, зеленые лавочки. Это – гулянье; и тут взад и вперед ходят англичанки в швейцарских соломенных шляпах и англичане в прочных и удобных одеждах и радуются своему произведению.
Мы даже можем увидеть, что увидел Бунин, войдя в номер, – опять-таки глазами Толстого:
