Иван Грозный полностью

Три дня спустя Иван вступил в покоренный город. На побежденных посыпались милости и опалы. Пятьсот гарнизонных поляков, с женами и детьми, были не только отпущены согласно обещанию, но и щедро награждены за храбрость собольими шубами. Совсем другая участь ждала литовское, неправославное население Полоцка. Довойна и Гарабурда лишились всего имущества и вместе с другими литовцами-католиками были уведены пленными в Россию; татары по приказу царя изрубили саблями монахов-бернардинцев; католические монастыри были разрушены. По-видимому, поляки в глазах Ивана были всего лишь врагами, честно служившими своему государю, в то время как литовцы, подобно ливонцам, стали изменниками, поднявшими руку на своего вотчинника. Еще более жестокая расправа была совершена над еврейской общиной Полоцка: царь велел всех «людей жидовских» с их семьями утопить в реке. Иван не был, так сказать, природным юдофобом. Долгое время при нем еврейские купцы имели свободный въезд в пределы Московского государства. По свидетельству одного современника (итальянца Тедальди), предубеждение царя против евреев возникло после того, как у каких-то еврейских торговцев среди прочих товаров была обнаружена мумия. Надо сказать, что в то время обычай мумифицирования был весьма распространен в Европе, мумиями даже торговали — многие богатые люди приобретали их в коллекционных целях, как другие редкие вещи. Но Ивану дело было представлено таким образом, что евреи приготавливают из мумии «отравные зелья» и вообще отводят людей от христианства. С тех пор царь запретил евреям торговать в России. Подобные обвинения были весьма характерны для той эпохи. Между тем, как явствует из рассказа Тедальди, подлинной причиной московского процесса против евреев была конкуренция польских и еврейских торговцев пряностями: все дело было сфабриковано неким польским купцом Адрианом.

В Польше и Литве поначалу отказывались верить сообщениям о столь бедственной участи Полоцка. Иван же в своих поступках видел только справедливое возмездие. С удовольствием величаясь «великим князем Полоцким», он писал митрополиту Макарию, что «ныне исполнилось пророчество дивного Петра митрополита, сказавшего, что Москва вознесет руки свои на плечи врагов ее!».

После полоцкой победы Иван окончательно усвоил в дипломатической переписке тон вселенского царя православия. Шведскому королю Эрику XIV, обнаружившему тогда первые признаки сумасшествия, царь послал письмо, содержащее «многие бранные и подсмеятельные слова на укоризну его безумию»; кроме того, Иван опять не преминул подчеркнуть, что «мужицкий» трон Ваза отстоит от благородного престола Рюриковичей так же далеко, «яко- же небо от земли». Подобное же «грубое, нескладное, излишнее писание» было отправлено датскому королю. Что касается Сигизмунда, с некоторым сомнением спросившего царя, примет ли он его послов, то Иван насмешливо обронил, что посла ни секут, ни рубят, и согласился начать мирные переговоры. Было достигнуто решение о шестимесячном перемирии. Уступчивость царя была вызвана тем, что Грозный намеревался метнуть молнию совсем в другом направлении.

Разрыв с Сильвестром и Адашевым не вызвал немедленного ожесточения души Ивана. Правда, Курбский пишет, что судебный процесс над опальными любимцами закончился казнью какой-то польки Марии по прозвищу Магдалыня (Магдалина), жившей в доме у Адашева, — вероятно, на положении приживалки. Но следует принять во внимание род ее занятий: по словам князя, она была осуждена как «чаровница», то есть, по-видимому, занималась ведовством, чем и навлекла подозрение в наведении порчи на царицу Анастасию. Подобные приговоры в то время были обычным явлением для всей Европы. Заметим также, что о ее казни известно одному Курбскому; прочие современные авторы, летописи и документы молчат об этом деле. Стремление выветрить «Сильвестров и Алексеев дух» поначалу проявлялось у Ивана исключительно в виде пьяной распущенности на пирах. И хотя, зная нрав грозного царя, можно верить Курбскому, что царские шутки над постниками и ревнителями старого благочестия бывали подчас жестоки и непристойны, в целом Грозный имел право с чистой совестью писать своему обличителю: «Сперва мы никого не казнили, а велели [только] всем отстать от наших изменников (Сильвестра и Адашева. — С. Ц.) и не держать их сторону: в этом мы утвердили бояр крестным целованием». Но очень скоро присяга была забыта: «Приверженцы Сильвестра и Адашева, — жалуется Грозный, — ни во что поставили нашу заповедь и свою клятву: они стали строить против нас ковы, являя неутомимую злобу и непреклонный разум».