Иван Грозный полностью

Более или менее миролюбивое настроение царя резко изменилось после того, как подозрение в преступных замыслах пало на Старицкого князя Владимира Андреевича, и это заставляет нас внимательнее отнестись к розыску об измене царского брата. Владимир Андреевич пользовался доверием царя, который взял его с собой в полоцкий поход; на обратном пути в Москву, в марте 1563 года, царь на несколько недель остановился в Старице, «жаловал» семью князя и пировал с ним. Затем в мае Иван уехал в Александровскую слободу, где и получил донос, послуживший началом следственного дела.

Доносчиком был некий Савлук Иванов, служивший у Старицких дьяком. За какие-то провинности он был посажен ими в тюрьму, откуда, однако, сумел переслать царю «память», в которой обвинил Старицких в том, будто они чинят государю «многие неправды», а его, дьяка, держат в тюрьме, боясь разоблачения. По приказанию Ивана Савлук был немедленно доставлен в Александровскую слободу. С его показаний начался сыск, тянувшийся все лето. Дело держалось в строгом секрете, иностранным послам было объявлено, что царь с боярами уехал «на потеху». В действительности шутить в Александровской слободе были склонны менее всего. О серьезности положения свидетельствует то, что розыск потребовал присутствия в слободе митрополита Макария и руководства боярской думы — князей Ивана Бельского, Ивана Мстиславского и Ивана Пронского, а также царского шурина Данилы Романовича Захарьина-Юрьева. В розыск оказались вовлечены целые боярские гнезда — князья Суздальские, Ростовские, Ярославские, Стародуб- ские и другие, обвиняемые в злых умыслах против царской семьи.

Мирный исход следствия был обеспечен вмешательством митрополита Макария. Согласно летописному рассказу, царь ознакомил церковное руководство с материалами розыска, после чего «перед отцом своим и богомольцем Макарием митрополитом и перед владыками и перед освященным собором, царь и великий князь княгине Евфросинье и ко князю Владимиру неисправление их и неправды им известил и для отца своего Макария митрополита и архиепископов гнев свой им отдал». Владимир Андреевич хотя и сохранил свободу, однако попал под строгий надзор: его дворня и слуги были заменены верными дворянами царя. Зато его мать, княгиня Евфросинья, была пострижена под именем Евдокии и сослана в монастырь.

Многое в розыскном деле 1563 года говорит в пользу того, что здесь мы сталкиваемся с рецидивом боярских настроений десятилетней давности. Выше я высказал предположение, что в основе мятежа у постели больного царя в 1553 году лежали сомнения значительной части боярского окружения в законнорожденности Ивана. Подобное же заключение можно сделать и в данном случае. Какие основания имеются для этого? Прежде всего вызывает подозрения секретность, с которой велся розыск. В Александровскую слободу приезжают высшие сановники государства, в дело замешаны виднейшие боярские роды, а между тем ход следствия скрывается от иностранных дипломатов и результаты розыска оглашаются только в интимном кругу высших духовных лиц — случайно ли все это? Не старается ли Иван всеми силами скрыть исполнение пророчеств литовских «дохтуров и философов», которые, как мы помним, писали, что «приидет от него, государя, охула от всего царства, от мала и от велика, и будут его, государя, хулити, не ведаючи его царского прирождения»? Вина Владимира Андреевича настолько велика, что требует вмешательства митрополита Макария, но он избегает всякого наказания — не потому ли, что объявить о его вине означало одновременно и предать огласке то, что Иван желал скрыть навеки, — сомнительность своего права на престол? С другой стороны, суровое наказание постигает мать Владимира Андреевича — за что, почему? Напрашивается ответ, что она не оставила честолюбивых замыслов относительно будущего своего сына. Но ведь теперь не 1553 год — царь здоров, и никто не требует присягать малолетнему царевичу. Значит, отказ присягнуть Дмитрию тогда был только предлогом, и притязания Старицких на престол никак не связаны с состоянием здоровья царя: законность его правления отвергается ими в принципе. А для этого имеется только одно основание — сомнительное происхождение Ивана. Кстати, сам царь своим обращением к «Повести о мятеже 1553 года» в Синодальной книге напрямую связывает оба события, но при том не дает никакой мотивировки «измены» Владимира Андреевича.

В переписке с Курбским, повествуя о событиях 1562— 1563 годов, царь в раздражении и запальчивости почти что проговорился о тайной подоплеке боярского недовольства. Бояре, пишет Иван, «Богом им данного и рожденного у них на царстве царя… отвергшеся и елико возмогоша, злая сотвориша всячески — словом, и делом, и тайным умышлением…». Упор Грозного на выделенных мной словах свидетельствует, что бояре отрицали именно богоданность и прирожденность его царских прав.