Накал последовавшей затем борьбы объясняется тем, что сильвестро-адашевский «дух» в Кремле был еще чрезвычайно силен. Сторонники опальных любимцев составляли абсолютное большинство в боярской думе, они занимали все важнейшие государственные посты. Можно ли было ожидать при таком положении, что «избранная рада» добровольно уступит свои позиции? В таком случае это был бы единственный в истории пример самоликвидации господствующей политической партии. Борьба — и, ввиду нравов эпохи, борьба кровавая — была неизбежна.
Прологом к ней послужило принятие по настоянию царя думой Уложения о княжеских вотчинах (январь 1562 года). Как мы помним, царь был недоволен тем, что правительство Адашева вернуло княжатам и боярам родовые вотчины, отобранные у них еще при Иване III. Суть конфликта состояла в том, кого считать собственником родовых имений — казну или вотчинников? Уложение решало спор в пользу казны. Княжатам запрещалось продавать и иметь свои старинные родовые вотчины; их ближайшие родственники по мужской линии, за исключением сыновей, могли наследовать родовые вотчины только по царскому указу, а жены и дочери — ни под каким видом. Таким образом перед казной открывались широкие возможности земельных конфискаций. Как с правовой стороны, так и со стороны нравственной это был откровенный грабеж, разбой среди бела дня; но с исторической точки зрения действия Ивана были оправданны, ибо он пришивал оторвавшиеся лоскуты к русскому кафтану, возвращал русские вотчинные земли России. Уже один факт принятия Уложения говорит о том, что «избранная рада» никогда не могла оказывать решающего воздействия на политическую волю царя. Аристократия, возмущенная покушением казны на ее родовые земли, ответила на произвол теми средствами политической борьбы, которые еще оставались в ее распоряжении, — отъездами в Литву и заговорами.
За два столетия соседства Московского государства с великим княжеством Литовским при дворе московских государей собралась едва ли не половина литовской знати — Гедиминовичи, Ольгердовичи и прочие. При малейшем ущемлении верховной властью их родовых прав или просто политического честолюбия литовские выходцы начинали с тоской смотреть в сторону своей исторической родины. Так случилось и на этот раз. После принятия Уложения первые попытки к отъезду совершили ближайшие родственники царя по материнской линии — князь Василий Глинский и князь Дмитрий Вишневецкий. Отец Василия Глинского, князь Михаил Глинский, некогда за попытку бегства в Литву поплатился долгими годами тюрьмы; сын проявил такую же — видимо, наследственную — нерасторопность и был арестован еще на стадии созревания преступных замыслов. В «проклятой грамоте» (тогдашней подписке о невыезде) Василий Глинский признался, что «преступил» перед царем, и обязался впредь не ссылаться с Сигизмундом «ни человеком, ни грамотами», а всех людей, которые «учнут» с ним «думати о литовской посылке и отъезде» и вообще говорить «лихо» о царской семье, князь клялся немедленно «поимати, да поставити… перед своим государем». Родство с царем спасло неудачливого перебежчика от крутых мер — он был прощен и летом 1562 года уже возглавил поход русских войск в Ливонию.
Следующим ударился в бега другой литовский выходец — князь Дмитрий Вишневецкий, опять же родственник царя по материнской линии. Ранее он добивался московского подданства, но, видимо, только для того, чтобы прочнее утвердить свою независимость в качестве предводителя днепровских казаков; к тому же он был недоволен тем, что Иван не вел активной антикрымской политики. Царь вначале пожаловал его Пятигорским черкасским княжеством, но затем лишил непокорного князя удельных владений. Обиженный Вишневецкий переметнулся к своему прежнему господину. Получив от Сигизмунда охранную грамоту, он вовлек в тайные переговоры с польским королем еще нескольких московских бояр и ушел за Днепр. Ивана сильно задело это бегство; русскому послу в Польше он велел отвечать на расспросы по поводу отъезда князя так: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, а нашему государю и земле не причинил он никакого убытка». Вишневецкий остался верен главной цели своей жизни — борьбе с наступлением ислама. Через два года после бегства из Московии он со своими казаками совершил лихой налет на Молдавию, выбил оттуда турок, но вскоре был разбит, попал в плен и принял мученическую смерть в Стамбуле.