Иван Грозный полностью

По всей видимости, мятежные настроения были настолько сильны, что Грозный начал серьезно опасаться за свою жизнь. Если до 1563 года он зачастую ездил по улицам Москвы в сопровождении одного слуги, который, шествуя впереди, бил в небольшой барабан, то теперь стал появляться на людях только с вооруженной свитой.

Обращает на себя внимание и тот факт, что примерно с этого времени Иван теряет психическую уравновешенность. Очевидец пишет, что царь «так склонен к гневу, что, находясь в нем, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие». Так можно реагировать только на какую-то глубоко личную обиду. Если учесть, что Иван слышал ссылки и намеки на свою незаконнорожденность уже лет двадцать, то нет ничего удивительного в том, что его терпению пришел конец.

Наконец через некоторое время после окончания розыска гибнут трое бояр из рода Оболенских — князь Дмитрий Овчина-Оболенский, князь Юрий Кашин и князь Михаил Репнин; причем впервые после долгого перерыва смертный приговор исходил не от боярской думы, а лично от царя. Дмитрий Овчина-Оболенский был сыном фаворита Елены — Ивана Оболенского, и представляется весьма вероятным, что, обрекая его на смерть, Грозный стремился пресечь всякие разговоры о родственных отношениях между ними. Кроме того, не исключено, что князь Дмитрий заявлял о своих правах на престол и пользовался широкой поддержкой боярства. Хорошо осведомленный о московских делах иноземец А. Шлихтинг объяснял казнь «графа Овчины» его огромным влиянием в Московии.

Обстоятельства гибели Михаила Репнина также любопытны. Курбский повествует, что, будучи однажды позван царем на пир, Репнин выразил отвращение при виде того, как царь и его приближенные танцуют в скоморошьих масках. Грозный в ответ сунул ему в руки маску, приказал надеть и веселиться вместе со всеми. Но Репнин в гневе растоптал маску ногами и заявил, что он не скоморох, а боярин, и потому бесчинствовать и безумствовать ему не к лицу. Иван велел вытолкать его взашей, а на другой день подослал к нему своих слуг, которые схватили благочестивого старика в храме во время всенощной, вытащили на улицу и убили.

В рассказе Курбского настораживает вызывающее поведение Репнина. Записки иностранцев рисуют отношения бояр и царя следующим образом: «В отношении к подданным он (Иван. — С. Ц.) удивительно снисходителен, приветлив; любит разговаривать с ними, часто дает им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным; скажет боярину: иди! и боярин бежит; изъявит досаду вельможе, и вельможа в отчаянии: скрывается, тоскует в уединении, отпускает волосы в знак горести, пока царь не объявит ему прощения». Репнин же в приведенной сцене демонстрирует едва ли не высокомерие. Весьма похоже, что в душе он считает царя незаконнорожденным «выблядком», которого не грех поучить хорошим манерам. Кое на какие размышления наводит и сама его смерть. Если царские слуги не перестарались и приказ об убийстве Репнина на ступенях храма действительно исходил от самого Ивана, это свидетельствует, что царь желал покарать не просто преступника, а нечестивца, оскверняющего своим присутствием стены храма. Отказ надеть скоморошью маску никоим образом не подходит под разряд кощунства или святотатства. А вот сомнение в законнорожденности Божьего помазанника, с которым Господь общается «устами к устам», подходит как нельзя более. На церковной паперти был убит и другой Оболенский — Юрий Кашин. Курбскому, который резко упрекал царя за пролитие в церкви «святой крови» мучеников, Иван спокойно ответил: «Мучеников же в сие время за веру у нас нет… а еже кто обрящется в супротивных… тот по своей вине и казнь приемлет… ино, таких собак везде казнят!»

Еще два обстоятельства способствовали тому, что внешнее примирение царя с боярством, наступившее после окончания розыска 1563 года, оказалось недолгим. В декабре этого года, в возрасте восьмидесяти лет умер митрополит Макарий. До конца дней он сохранял благотворное влияние на царя — своего бывшего ученика и воспитанника. Иван не оскорбил его памяти ни одним словом; все обличения насчет вмешательства священников в дела мирской власти выпали на долю Сильвестра, хотя с гораздо большим правом они могли адресоваться митрополиту Макарию, который выступал неизменным советником царя во всех важнейших государственных делах — лишнее доказательство тому, что обвинения, брошенные Грозным благовещенскому священнику, были не больше чем полемическим приемом. Со смертью Макария ходатайствовать за опальных стало некому, ибо новый митрополит Афанасий не обладал ни его независимостью, ни авторитетом, ни силой характера.

А в следующем 1564 году в Литву бежал князь Курбский, потребовавший у Ивана ответа за «святую кровь» своей боярской братии. Предание гласности взаимных упреков и претензий вынудило обе стороны — царя и боярство — более четко сформулировать свои политические взгляды, что, в свою очередь, сделало примирение между ними невозможным.