Способы были такие. Подсылали, например, к земскому дворянину или посадскому своего холопа, который устраивался на службу. Через некоторое время опричник вместе с приставом врывался в дом и обнаруживал «беглого», да вдобавок при обыске находили какую-нибудь вещь, принадлежавшую опричнику и подкинутую холопом земскому хозяину. На допросе холоп «искренно» каялся и заявлял, что украл у опричника вместе с найденной вещью еще и такую-то сумму денег, которую передал земцу. Последнему не оставалось ничего другого, как раскошелиться либо становиться на правеж. Случалось, что по таким искам оклеветанные ответчики не только теряли дом и все свое имущество, но даже закладывали в кабалу своих жен и детей или отдавались в холопы сами. Нередко опричник заходил в лавку богатого купца и сам подбрасывал ему какую-нибудь ценную вещь, а потом возвращался с приставом и подвергал торговца полному разорению. Те, у кого не хватало фантазии или хитрости, просто хватали земских на улице и вели в управу с обвинением, что земские оскорбили их; суд верил опричнику на слово и подвергал обвиняемого штрафу. Крестьян, доставшихся им после земельных конфискаций, опричники обирали до нитки: за годы опричнины крестьянские платежи возросли в 4—6 раз! У земских помещиков опричники переманивали крестьян не в Юрьев день и даже уводили их силой.
Грозный отнюдь не приказывал опричникам самовольно творить безобразия над земщиной. «Опричники обшарили всю страну, все города и деревни в земщине, на что великий князь не давал им согласия, — свидетельствует немец Штаден, сам опричник. — Они сами составляли себе наказы». Но, прививая опричникам чувство безнаказанности, царь косвенно провоцировал разбой одной части населения над другой. Опричник чувствовал себя высшим существом и совершенно не стеснялся в обращении с униженным и безответным земцем. И все же в сложившееся представление об опричниках как откровенных разбойниках и татях необходимо внести некоторое уточнение. Неприкрытый разбой с их стороны случался редко — в основном тогда, когда они громили усадьбы опальных бояр (или целые города) по личному распоряжению царя. В остальных случаях они предпочитали действовать через суд, который трусливо узаконивал произвол над земщиной. Но к довершению беды в стране появилось множество мнимых опричников — они-то и занимались открытыми грабежами и убийствами, на что прямо указывает один современник: «Многие рыскали шайками по стране и разъезжали, якобы из опричнины, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу, грабили многие города и посады, били насмерть людей и жгли дома… За этими делами присмотра тогда не было». Страхом русских людей перед опричниками пользовались даже враги России. Однажды комендант польского Вольмара Александр Полубенский с 800 поляков, переодетых опричниками, подъехал к Изборску. По его требованию ничего не подозревавшие караульные открыли ворота — и город был захвачен врасплох. Поляки удерживали Изборск две недели — до прихода настоящих опричников.
Опричники — «тьма кромешная» — так и остались в истории неразличимой, темной, почти безымянной массой. Даже о наиболее приближенных к царю опричниках — Афанасии Вяземском, Алексее и Федоре Басмановых, Малюте Скуратове и Василии Грязном — мы располагаем всего лишь отрывочными сведениями. Сохранилось одно более или менее полное жизнеописание опричника — немца Генриха Штадена, который сам с удивительной наивностью (за которую, впрочем, мы должны быть ему благодарны) поведал миру о своих опричных «подвигах».
Штаден принадлежал к многочисленному племени ландскнехтов, искателей приключений и наживы, которыми тогда кишела Европа. В Германии их расплодилось «что груш на деревьях». В этом смысле Штаден являет собой великолепный образец среднего европейца того времени, от которого русский человек XVI века будто бы так далеко отстал.
Он родился в 1542 году в вестфальском городке Ален, в бюргерской семье. Его отец Вальтер Штаден был «хорошим, благочестивым, честным человеком», который скончался «тихо в мире с бодрой уверенной улыбкой и радостным взором, обращенным ко всемогущему Богу». Мать, Катерина Оссенбах, умерла во время чумы.