«Жестокость этих людей превышает наше обычное понимание о жестокости. Параноики нередко жестоки по существу. Они живут своей жестокостью. Они продолжительно придумывают планы и способы проявления для своей жестокости. Они упиваются своей жестокостью и испытывают минуты наслаждения при выполнении оной. Эта жестокость нередко соединена с жаждою крови. Кровь стоит в их воображении… Кровь, кровь и кровь в их душе. Они желали бы жить кровью и тогда были бы на верху блаженства. Разумеется, и это проявление жестокости и кровожадности у параноиков проявляется приступами ожесточения и ослабления».
«Рядом, однако, с этой жестокостью и кровожадностью у параноиков возможно бывает подметить большую хитрость, осторожность, коварство и даже трусость, что однако не мешает им готовить планы мести и вести каверзы и злодеяния».
«Нередко параноики разнузданы в своих страстях и влечениях, причем, по общему согласию со всем остальным, и здесь они являются своеобразными отщепенцами… Часто параноики живут в половом отношении анахоретами и являются импотентами; но бывают случаи проявления у них грязной и неудержимой страсти. При этом их естественные потребности смешиваются с картинами болезненной фантазии и приводят к разнузданному, неестественному и противуестественному удовлетворению».
«Этот человек в большинстве остается одиноким или, если и вступает в брак, то его потомство обречено на вымирание…»
Все, кажется, расставлено по своим местам, все находит соответствие в современных известиях о жизни Грозного. И все же, пожалуй, стоит отнестись с недоверием к медикам, когда они через триста лет по смерти «пациента», по непроверенным слухам и мнениям враждебно настроенных современников, определяют у него то или иное душевное заболевание — «паранойю», «дегенеративную психопатию», «неистовое умопомешательство», «бредовые идеи» и так далее. Одно дело, когда человек мучается страхом и подозрениями в собственном доме, в окружении любящих родственников, другое — если человек занимает престол — не самое теплое место в государстве: здесь подозрительность не выглядит такой уж беспочвенной. Кроме того, подобные болезни обыкновенно прогрессируют, а в случае с Иваном дело обстоит как раз наоборот — казни к концу его жизни практически прекращаются. Но самое веское возражение, на мой взгляд, состоит в следующем. Паранойя — понятие по преимуществу социальное, вне этой сферы оно просто не имеет смысла. Психиатр имеет дело с современниками — людьми цивилизованного общества, в котором человека, совершившего определенные поступки в определенном душевном состоянии, не осуждают, не наказывают, а лечат. Между тем стандарты культуры и морали в прошлом неоднократно менялись, следовательно, то душевное состояние, которое в конце XIX века характеризуется медиками, скажем, как паранойя, вполне может не быть таковой в середине века XVI, когда даже в судопроизводстве европейских стран в иных случаях истцу предлагалось
Видеть в поведении Грозного ту или иную форму умопомешательства не позволяют и многочисленные хвалебные и даже восторженные отзывы о нем современников. Вот что писали о «пациенте» профессора Ковалевского представители цивилизованной Европы. Один из них отмечал, что «величие его наружности и движения таковы, что если его одеть как крестьянина и поставить в толпу его крестьян, то и тут его тотчас можно признать за человека необыкновенного». Другой, увидев царя, не скрывал своего изумления — так не похож был настоящий Грозный на то, что говорили о нем за границей: «Красив собою, умен, благороден и великодушен»; правит «с величайшей справедливостью, обращаясь с подданными подобно отцу большого семейства», так что «заслуживает быть поставленным наряду с отличнейшими государями нашего времени, если только не превосходит их».
Эти отзывы относятся к первой половине царствования Ивана. А вот что пишут люди, знавшие Грозного в последние годы его жизни. Англичанин Джером Горсей не в силах скрыть своего восхищения: «Он был хорош собой, стройно сложен, с высоким лбом, с пронзительным голосом, настоящий скиф — остроумен, жесток, кровожаден, безжалостен; его собственная опытность помогала ему в управлении государством и общественными делами»; царь, по его мнению, «одарен большим умом, блестящими дарованиями, привлекательностью, одним словом — был создан для управления такой огромной монархией».
Горсею вторит Джильс Флетчер, человек умный и наблюдательный: «Это — человек высокого духа… Тонкий политик в своем роде».