Способы расправы над изменниками, обыкновенно приписываемые патологической жестокости Грозного, в большинстве случаев обуславливались религиозными целями: царь губил не столько тело мятежного нечестивца, сколько его душу. Среди любимых способов царских казней современники особенно часто указывают рассечение на части. Садизм имеет к этому весьма отдаленное отношение: на самом деле выбор этого способа казни объясняется тем, что, согласно представлениям того времени, человек, не сберегший в целости свое тело, не мог предстать перед Господом на Страшном Суде и таким образом терял надежду на воскресение. То же значение имели конфискации имущества. Вот что пишет об этом академик Веселовский: «Если царь Иван конфисковал недвижимое имущество казненных и путем пыток вымучивал скрытое движимое имущество, то он имел в виду, во-первых, уничтожить лицо как социально-экономическую величину, разогнать и истребить преданную ему челядь, а затем лишить казнимого и его родственников средств поминовения души. О том, что он достигал последней цели, видно из сохранившихся вкладных книг монастырей. Вследствие террора, конфискаций и разграбления имущества, а иногда и казни ближайших родственников, никто не решался делать вклады и записывать в поминовение казненных». Итак, забота о душе казнимого имела для Грозного первостепенное значение. По тому, как он поступал с телом и имуществом опального, можно судить, насколько велика была вина последнего в его глазах.
Наконец, обратим внимание еще вот на что. От опричнины немало пострадала Православная Церковь: были разрушены и ограблены храмы и монастыри, убиты и опозорены монахи, священники и иерархи. На первый взгляд (впрочем, не только на первый) все это мало напоминает поступки ревнителя веры. Но тут надо иметь в виду, что Грозный громил не Церковь в целом, а отдельных ее представителей — по подозрению в измене; внутренняя логика его поступков, таким образом, не была нарушена: священнослужители и монахи, замешанные в связях с заговорщиками, были в его глазах жрецами Молоха, а монастыри и храмы, где они проживали, — капищами. Опричный «игумен всея Руси» один олицетворял святость и праведность; земщина же была лишена благодати.
Теократический идеал Святой Руси был решен Грозным в пользу обожествленного цезаризма. Соединив священство и царство, примешав к святости, в качестве ее необходимого элемента, мирское зло, Иван вступил на опасный путь. На лик земного бога лег отблеск адского пламени, и его помраченный духовный взор уже не различал свет и тьму, добро и зло, преступление и святость.
…читая обо всем этом, подумаешь, что это был зверь от природы.
Ужасный век, ужасные сердца!
Опричнина была не понята потому, что ее рассматривали как комплекс социально-экономических мер, в отрыве от личности Грозного — его характера, темперамента, склада ума, религиозной направленности всей его натуры. С другой стороны, без понимания сути опричнины поступки Грозного выглядели или патологической жестокостью, или чистейшим безумием. Облик Ивана искажался, принимал неверные очертания или даже двоился, и эта особенность нашего исторического взгляда на личность грозного царя поставила в тупик не одного историка.
Уже в начале XVII века князь И.М. Катырев-Ростовский с предельной наивностью выразил свою неспособность цельного восприятия деятельности и личности Грозного. Начинает он панегириком: «Муж чудного разумения, в науке книжного почитания доволен и многоречив, зело ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен…»; и затем без всякого перехода продолжает: «…на рабы, от Бога данные ему, жестокосерд вельми, и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим, множество народа от мала и до велика при царстве своем погубил, и многие города свои попленил и многие святительские чины заточил и смертью немилостивой погубил и много иного содеял над рабами своими, жен и вдовиц блудом осквернил». И как бы в полном недоумении он заканчивает: «Но этот же (этот, не другой! —
Историк XVIII века князь М.М. Щербатов сделал логический вывод из этой точки зрения: «прошед историю сего государя», он вынес впечатление, что царь Иван «в столь различных видах представляется, что часто не единым человеком является», потому что «самовластие, соединенное с робостью и низостью духа», странным образом соседствует в нем с «проницательным и дальновидным разумом».