Ночь развела сражающихся. Наутро, оставив в тылу 5-тысячный заслон, хан обратился в паническое бегство. Русские преследовали его по пятам, гоня перед собой татарский арьергард, который почти весь нашел смерть на берегах Оки, — одни были убиты, «а иные в воду вметались да потонули…».
Разгром орды был полный. Летописец говорит, что Девлет-Гирей «ушел с соромом», «пошел в Крым скоро наспех» — «не путьми, не дорогами, в мале числе», потому что большая часть его войска погибла: в родные степи вернулось всего 20 000 татар. Велики были и потери турецких янычар. Курбский пишет, что «турки все исчезоша и не возвратился, глаголют, ни един в Константинополь». Русским досталось множество пленных и трофеев — шатры, знамена, обоз, артиллерия и личное оружие хана. Воеводы держали татар в таком напряжении от первого до последнего дня вторжения, что огромная ханская рать не причинила почти никаких разрушений пограничным областям — у нее просто не было на это времени.
Таково было это славное сражение у Молодей, на берегах Лопасни. Имя победителя хана, главного московского воеводы князя Воротынского сделалось тогда широко известным за пределами Руси — не только в христианских государствах, но, по словам Курбского, и у «главных бусурман, сирень турков»[16].
Молодинское сражение обескровило Крымскую орду и надолго обезопасило русские земли от новых нашествий из степи. Следующий серьезный набег на московские рубежи крымцы осмелились предпринять только в 1591 году, при новом хане Кази-Гирее.
Известие о победе над ханом застало Ивана в Новгороде за странным занятием. Местный летописец, говоря о празднествах в честь победы, коротко заметил: «Того же лета царь православный многих своих детей боярских метал в Волхову реку, с камением топил».
Эти казни не были повторением новгородского погрома 1570 года. «Свои» боярские дети были не кто иные, как опричники.
Бесстрастная летописная строка мельком зафиксировала событие огромной важности: в августе 1572 года Русская земля избавилась сразу от двух страшных зол — угрозы татарского порабощения и опричного ига. Земщина снова стала Русью.
Но странное дело: при знакомстве с источниками того времени создается впечатление, что этот капитальный факт заметил на Руси всего один человек — иноземец, опричник Штаден, да и то только потому, что ликвидация опричных порядков коснулась его самым непосредственным образом — Штаден, как мы помним, был исключен из опричнины и лишен поместий.
Штаден пишет, что уничтожение опричнины было вызвано бесчинствами опричников над земщиной: «По своей прихоти и воле опричники так истязали всю русскую земщину, что сам великий князь объявил: «Довольно!» Теперь Грозный перетряхнул самих опричников. Свертывание опричнины началось с расправы над Афанасием Вяземским и Басмановыми и продолжалось год-полтора. Решительный шаг в этом направлении царь сделал после пожара Москвы 1571 года. Посетив в это время опричную резиденцию, Штаден был поражен царившим там запустением: «Когда я пришел на Опричный двор, все дела стояли без движения… все князья и бояре, которые сидели в опричных дворах, были прогнаны; каждый, помня свою измену, заботился только о себе». Опричники должны были возвратить земским их вотчины, отдать все долги; земские наконец получили право обжаловать все прежние судебные решения о долговых расписках и кабалах. «Если бы Москва не выгорела со всем, что в ней было (то есть с судебными архивами. —
Показания Штадена подтверждаются еще двумя источниками иностранного происхождения. Литовский воевода Филон Кмита осенью 1572 года известил правительство Речи Посполитой, что «князь великий с землею своею умирил и опричнину зламал и за теми своими и князьми и паны и со всеми бояры и всеми землями своими впокоил, с митрополитом и владыками угодився и прощавмися». А англичанин Джильс Флетчер, побывавший при московском дворе в царствование сына Грозного, Федора Ивановича, отметил в своих записках, что опричнина просуществовала семь лет — то есть с 1565-го до 1572 года.