Иван Грозный полностью

Последствия черной опричнины продолжали сказываться на Руси не один год. Заметнее всего они проявлялись в существовании особого государева «двора».

Несмотря на отмену опричных порядков, царь не хотел жить вместе с земщиной, с бывшими земскими боярами, которым по-прежнему не доверял. Но включение в опричнину почти всех русских земель не позволяло больше решать эту проблему чисто территориально, как раньше. Поэтому Грозный образовал государев «двор», куда вошли остатки изрядно прореженного и реорганизованного опричного корпуса. Отличие «двора» от черной опричнины состояло главным образом в том, что первый давал возможность Ивану отделить свое самодержавие от власти боярской думы, не прибегая к новому разъединению государства. Опричнина как бы сжалась до размеров государева «двора». Можно сказать, что «двор» был осколком черной опричнины, блуждающим в теле государства.

Восстановление Москвы шло медленно, поэтому государев «двор» разместился в Новгороде, который был передан в удельное владение царевичу Ивану, достигшему совершеннолетия. По сути, Новгород на какое-то время превратился в столицу Московского государства.

Жизнь «двора» ничем не напоминала недавние упражнения опричной братии в монашеской аскезе. Бывшие опричники скинули черные рясы и кафтаны, а сам Грозный помимо того обзавелся четвертой супругой — Анной Алексеевной Колтовской, происходившей из незнатной дворянской семьи.

Четвертый брак царя был неслыханным скандалом, вопиющим нарушением старорусской морали и церковных правил, согласно которым христианину дозволялось вступать в брак трижды, не более. Столь явное покушение на благочестие вызвало такой сильный ропот в церковных кругах и в народе, что Иван счел за благо заручиться задним числом святительским благословением. Созвав собор, он слезно молил епископов утвердить его новый брак. Иван ссылался на то, что Марфа Собакина была царицей только по имени и после двух недель супружества преставилась девою. «В отчаянии, в горести, — говорил царь, — я хотел посвятить себя житию иноческому, но, видя жалкую младость сыновей и государство в бедствиях, дерзнул на четвертый брак, ибо жить в миру без жены соблазнительно. Ныне, припадая с умилением, молю святителей о разрешении и благословении». Кажется, раскаяние царя было искренним; во всяком случае, оно тронуло святителей до слез; болезнуя виновному, они усердно читали устав Вселенских Соборов, чтобы найти выход из этой запутанной ситуации.

В то время Русская Церковь сиротствовала: вместо умершего митрополита Кирилла собор возглавлял старший среди святителей, Новгородский архиепископ Леонид. Этот владыка, взявший за правило ни в чем не перечить мирской власти, показал себя блестящим софистом, хотя и весьма скверным пастырем. Думая единственно о том, как угодить Ивану, он заставил собор принять довольно странное решение: «ради теплого, умильного покаяния» государева святители приговорили утвердить царский брак с наложением на Ивана епитимьи — не ходить в храм до Пасхи, год стоять в церкви с припадающими, год с верными и вкушать антидор (богослужебный хлеб) только по праздникам; в то же время пригрозили церковным отлучением всем «человецем», которые вздумают последовать примеру царя: «да не дерзнет никто таковая сотворити, четвертому браку сочетатися… аще кто гор достаю дмяся или от неразумия дерзнет таковая сотворити… да будет таковый за дерзость по священным правилам проклят». Древний римлянин сказал бы более лаконично: что позволено Юпитеру, не позволено быку.