- Не променяю я Студеное море на сию немецкую лужу. Простору мало... - размахивая рукой, горячился старец Федор Погорелов, ходивший на своем суденышке вдоль всего Кольского побережья. Он уже побывал и в Норвегии, и в Швеции, а в Архангельске совершил несколько крупных сделок с англичанами. - Ни снежные бури, ни льды не мешают нам великую торговлю учинять по вся места. Коли не верите, спросите вон Кирилку Беспрозванного либо Ерофейку Окуня... Они наши корабли водили.
Сидевшие рядом с ним купцы угрюмо молчали.
- Кабы не воля на то батюшки-государя, никуда бы я со своих местов и не тронулся. От добра добра не ищут.
- То-то и оно!.. Государь наш батюшка ласков к нам, щедр и милостив... Хочешь не хочешь, а надо плыть, дабы не разгневался.
- Вот и я говорю. Торговый царь, справедливый... Не себя для, так-то... О нас печется... Не ропща я говорю, а так. Уж больно к Студеному морю привык. Нельзя и Западное море забывать... Теперь у нас вона какая защита... Пушкари... стрельцы.
- Знамо этак! Худая та птица, што свое гнездо марает.
Тимофеев вмешался в разговор, желая вызвать собратьев по торговле на откровенную беседу.
- Все это ладно, так, люди добрые... Одначе ближняя-то соломка лучше дальнего сенца. Студеный торг мы знаем, а вот как там-то, куда плывем? Почем там ты спросишь, Федор Игнатьевич, за беличий мех-то?
Погорелов поморщился, ответил не сразу, да и то, будто бы у него слова клещами из горла тащили.
- Не о мехах моя душа болит. Оставил я бабушку свою дома, как есть в слезах, в тревоге горестной... Ах, Иван Иванович, вот времечко-то прикатило!
Курносый, веселый Степан Твердиков вскочил с своего места, сказал громко:
- Полноте, други! Чего тут горевать? Князья в платье и бояре в платье - будет платье и на нашей братье. Вон, гляди, куды Строгановы стрельнули. В свои люди к царю залезли. Превыше леса стоячего. А цену спросим, какую нужно. Што о том прежде времени языки чесать! Свое возьмем. Не на том, так на другом.
На набережную из Таможенной избы вышел дьяк Посольского приказа Федор Писемский, а с ним его друг дьяк Петр Совин. Попросили торговых людей стать по старшинству в ряд. Засуетились купцы. С самого правого края, опираясь на посох, стоял Федор Погорелов, рядом с ним - Иван Тимофеев, за ним Софрон Поспелов, новгородский гость, рядом Тимофей Смывалов, затем Степан Твердиков, черноглазый детина Юрий Грек, Василий Поздняков и многие другие. Последним - Коробейников.
Писемский внимательно осмотрел купцов: так ли одеты, не приключилось бы какого сраму Московскому государству. Явившемуся в черной чуйке Смывалову он велел переодеться у него, а чуйку брать не велел, "штоб не соромить московских людей". Валенки тоже велел оставить в Нарве. "Ни к чему они. Там тепло". Писемский бывал в Англии, хорошо знал тамошнюю жизнь.
Купцы волновались. Шептали молитвы. Стало быть, это не сон, а явь придется, однако, плыть неведомо куда, неведомо - к благополучию ли? Вздыхали, косились на покачивавшиеся невдалеке, на волнах, русские корабли под царскими вымпелами. "Да! Скоро-скоро! Чего не чаешь, так оное сбывается. Всегда этак. Прости ты, господи, за что испытуешь?"
Думал тяжелую думу дедушка Погорелов: "Царя потешишь - себя надсадишь. Недаром говорится: "Старица Софья о всем мире сохнет, а об ней никто не вздохнет". На кой мы нужны заморским нехристям?"
Федор Писемский, строгий, неторопливый, ходил около купцов, расспрашивал их о том, что взяли с собой в дорогу, какие кто товары везет в чужие земли. Затем прочитал им наставление:
- Зря своих товаров, кому попало, не кажите. Чужих товаров, чужих порядков, а особливо чужой веры не хулите. Не напивайтесь допьяна и матерно не ругайтесь. Государево имя произносите с благоговением, всуе не поминайте. А коли речь о батюшке государе зайдет, скажите: "Лучше нашего царя никого не знаем". На товары иноземные не набрасывайтесь, не кажите себя скупыми и завистниками.
В это время в иноземной, "немецкой" торговой избе разливались песни: бушевали за винным столом шведские и датские купцы и моряки. Тут же находились и Беспрозванный с Окунем. Они были одеты в богатые кафтаны, обуты в нарядные сапоги.
- Наши короли воюют! - кричал один из датчан, размахивая пустою чаркою. - А мы не хотим. Торговля войну не любит. Мешают короли... Не по силам Эрик войну затеял, братья. Польшу захотел он вытеснить из Ливонии, а у Дании отнять Норвегию. Один хочет царствовать над Балтийским морем! А на кой это нам надобно! Пьем за дружбу датских, шведских, польских, русских и ганзейских купцов!
Тост датчанина подхватил хор голосов на немецком, шведском и датском языках. Не отстали и холмогорские мореходы, знавшие шведский язык.
Все дружно ругали Ревель и ревельских каперов, посылали им проклятья за то, что мешают иноземцам вести торговлю с Нарвой.
- А кто же покровительствует Ревелю, как не шведы? - стукнул кулаком по столу затянутый в кожу голландский шкипер.
Шведы расхохотались.
