Борис похлопал его по плечу.
— Спасибо, Володя. Ты лучший… Фома Лукич, где ваш чемоданчик? Давайте, гримируйте меня!
— А все твоя дрянь, — с неожиданной злобой сказала Тася Харитонову, видя, что мужа уже не переубедить. — Если бы она не влезла и не стала науськивать его бабу, Еремин бы все сделал как надо… Что глаза прячешь? — набросилась жена режиссера на Лёку. Девушка окаменела. — Думаешь, ты ему нужна? Не нужна ты ему! У него другая есть! Вон стоит, семки лузгает… красавица!
Нюра, с упоением щелкавшая семечки в тени старой магнолии, вытаращила глаза. Возле нее Пелагея Ферапонтовна угрожающе повела бюстом, готовая броситься на защиту дочери; но вовсе не в последнюю метила разъяренная жена режиссера.
— Ничего тебе не будет! — крикнула Тася в лицо Лёке. — Можешь и дальше по нему вздыхать, пока твой глупый Васька ничего не замечает… Дрянь!
— Татьяна Андреевна, — Лёка наконец обрела дар речи, — вы, мне кажется… вы не имеете права…
— Это ты тут не имеешь никаких прав! — взвизгнула Тася. — Бездарь, ничтожество! Простейшую эмоцию изобразить не в состоянии, и туда же… Актриса! А ты смотри! — повернулась она к Нюре. — Не то она жениха-то у тебя уведет! Она давно по нему вздыхает… с тех самых пор, как в поезде его увидела!
Лёка побагровела.
Она чувствовала то же самое, что чувствует человек, когда к самому сокровенному в его жизни прикасаются грязными руками. Вот вам и линялое платьице, и недалекая женщина, затюканная мать семейства. Ах, как опасно недооценивать людей…
Еремин посмотрел на нее и отвернулся, демонстрируя свой безупречный профиль, и от этого ей стало еще более горько.
— Володя, — кричал меж тем режиссер, — бери мегафон и становись на мое место! Будешь командовать… Эдмунд Адамыч, честное слово, если ты и на этот раз запорешь съемку…
— Я разрешаю вам меня расстрелять, — поспешно ответил оператор.
— Эдмунд, я серьезно… Смотри у меня!
Все засуетились, все разом пришло в движение.
«И это — кино… — думал изумленный Опалин, — ничего не понимаю…»
Темноволосая девушка с длинной шеей беззвучно плакала, отвернувшись к стене, и он видел, как вздрагивают ее плечи; но никто даже внимания на нее не обращал, словно так и было нужно.
— На аппарате — есть…
— Начали!
Стихает гудящая толпа. И где-то там наверху человек, распластавшись под канатом, протянутым между домами, начинает свой смертельно опасный путь.
Винтер рассчитывал на свою спортивную выучку, на боксерское прошлое — но не учел несколько существенных моментов.
Худому стройному Володе было значительно легче перемещать свой вес в воздухе, а немецкая дисциплина и методичность довершили дело. Режиссер же был крупнее, ему приходилось нелегко, и где-то на половине пути он неожиданно обнаружил, что силы иссякли.
Он повис в воздухе, цепляясь руками и ногами за проклятый канат, и нечаянно посмотрел вниз.
Там качалась улица, глазевшая на него пестрым пятном толпы — безликой и, как он внезапно осознал, враждебной.
Володя что-то кричал в мегафон, но у Бориса звенело в ушах, и он не мог разобрать ни слова. Собрав в кулак всю волю, он попытался ползти дальше — и вспотевшие ладони подвели его. Он сорвался и повис на страховочном тросе, тщетно пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь. В следующее мгновение он услышал, как трещит под его весом страховочный трос, готовый лопнуть.
Улица взорвалась беспорядочными криками, разлетевшимися в стороны, как стекло разбитой бутылки. Почему-то в это мгновение Борис не думал ни о жене, ни даже о дочери; не думал он и о работе, которую любил больше всего на свете и которой дорожил, несмотря ни на что.
— Мама, — вырвалось у него.
Страховочный трос лопнул, и Борис Винтер полетел вниз с высоты четвертого этажа.
Только такая сво… сво… своевольная личность, как вы…
У Матвея Семеновича выдался чрезвычайно хлопотный день.
Ему звонили по телефону, подстерегали в коридоре гостиницы, хватали за рукав на улице — одним словом, всячески досаждали, причем с одним и тем же набором реплик, которые он вскоре выучил наизусть.
— Ах, какой ужас! Что же теперь будет?
— Ну, — отвечал уполномоченный с непроницаемым видом, — что-нибудь таки будет. Непременно!
— Но ведь это же кошмар!
— Кошмар, — покорно соглашался Матвей Семенович.
— А как же фильма?
— Что — фильма?
— Ну после того, что произошло сегодня…
— Фильма в плане кинофабрики, значит, ее в любом случае закончат. В сущности, что изменилось? Земля продолжает вертеться, Крымкурсо[51] по-прежнему возит приезжих в горы, море на месте, а нарзан всегда теплый.
И, завершив беседу сердечнейшей улыбкой, Матвей Семенович удалялся, меж тем как собеседник с изумлением смотрел ему вслед.
В конце концов, уполномоченному надоело отвечать на одни и те же вопросы, и он сбежал, что называется, куда глаза глядят.
