— Покушать, покушать, — передразнил Парамонов четверть часа спустя, когда он, Опалин, Сандрыгайло, Будрейко и еще двое сотрудников местного угрозыска тряслись по дороге в раздолбанном автомобиле, — умеешь же ты, Ваня, хорошо устраиваться… Все вокруг тебя пляшут! — прибавил он со злостью. — Мне-то что теперь делать? Ведь Гриневская… и ее муж… А, черт возьми!
По правде говоря, вместо "черт возьми" Парамонов употребил куда более крепкие выражения в количестве, значительно превышающем пределы разумного.
Затем он обрушил град проклятий на стадо, которое перегоняли через дорогу, а когда та освободилась, стал от души костерить шофера за то, что тот будто бы слишком медленно ехал.
Опалин понимал, что начальник угрозыска находится на взводе, и молчал, глядя в сторону.
Вчера он порядком утомился, потому что Кеша ухитрился поставить машину в такое место, которое во время грозы превратилось в натуральное болото и частично всосало в себя автомобиль.
Для того, чтобы извлечь его оттуда, Вере Ильиничне пришлось бежать за несколько верст к телефону, вызывать зятя Ивана Ильича, зять вызвал кого-то еще, кто не смог приехать, но прислал вместо себя знакомого, который сначала не справился, но потом позвал на помощь еще одного знакомого.
В общем, автомобиль из жижи достали с трудом и после нешуточных усилий, и извлечение его напоминало всем известную сказку о репке.
Мотор еле удалось завести, и почти всю дорогу до Ялты Кеша мрачно молчал.
— Подвел я тебя, — сказал Опалин, который предпочел бы, чтобы шофер его выругал. — Машина теперь грязная, сиденья мокрые…
— Я все надраю, — ответил Кеша хмуро. — А сиденья высохнут.
— Если к тебе будут придираться из-за машины, — заметил Опалин, — вали все на меня.
— Это как?
— Ну что я заставил тебя остановиться и отвезти меня к Броверманам.
— Ты меня за кого держишь? — спросил Кеша после паузы, и по выражению его лица Иван понял, что шофер смертельно обиделся. — Буду я еще тобой прикрываться…
— Да ладно тебе! И при чем тут прикрываться, если я сам разрешил тебе так сказать?
— Надоело мне все, — неожиданно проговорил Кеша без видимой связи с предыдущим. — И фильма эта осточертела, и… вообще все. Выгонят так выгонят, не собираюсь я за это место держаться.
— А что, тебе киношники не нравятся? — спросил Иван.
— Это допрос? — тотчас же ощетинился шофер.
— Просто вопрос. Ты же гораздо дольше их знаешь, чем я.
— Зна-аю… Нужны они мне. — Кеша недобро сощурился. — Чего ты спрашиваешь? Сам же видишь наверняка, что это за народ. Я бы им дохлую канарейку не дал хоронить, не говоря уже о чем-то серьезном.
— Да ну?
— А то!
— Слушай, ну не все же они…
— Все. Некоторые только лучше других маскируются. Послушал бы ты их разговоры, сидя за баранкой, ты бы иначе на них смотрел. При тебе они еще сдерживаются, при мне — нет.
— И что за разговоры тебе так не понравились? Если не секрет, конечно.
— Нет, не секрет. Но вот как бы тебе сказать… — Кеша задумался. — Отношение у них друг к другу поганое. И деньги, деньги, деньги без конца звучат. А уж что они несут о коллегах, которые их не слышат, это вообще неописуемо.
— Что, и Володя Голлербах тоже?
— У, этот редко, но метко сказанет такое, что все остальные пустяком покажутся. Он очень ехидный, если ты не заметил. Ничего не пропускает. Кстати, он на днях тебя изображал, когда ты куда-то отлучился, и все хохотали. Показал, как ты пишешь с ошибками, и… Ну, и все такое прочее.
Опалин в общем и целом ничего не ждал от людей, но почему-то его задело, что Володя Голлербах, к которому он хорошо относился, использовал свой талант для того, чтобы его высмеивать.
Глядя на потемневшее лицо своего спутника, Кеша вообще пожалел, что затронул эту тему.
— Послушай, они просто шуты, — примирительно проговорил шофер. — Одни более злые, другие — менее. Не надо принимать это близко к сердцу.
Однако до дома Опалин добрался не в самом лучшем настроении.
По большому счету всю свою жизнь он был одинок, но его не оставляла надежда найти родственную душу, кого-то, кого можно было назвать другом. Везде и всюду он натыкался на то, что люди заняты лишь собой и своими делами, и бунтовал, потому что сам вовсе не был эгоистом.
В конечном итоге он почти смирился с тем, что у него есть лишь сослуживцы, начальство, отец, которого все равно что не было, знакомые, не претендующие на роль друзей, коллега, который временно пустил его пожить в свою комнату в коммуналке, и
Может быть, именно другие придавали его жизни наибольший смысл.
И вот теперь он трясется с Парамоновым и его подчиненными в автомобиле, который едет к "Баронской даче", и вяло размышляет, чем ему самому может грозить неожиданное убийство жены наркома.
"Как же они пробрались? Ведь охрана… собаки… сторож… Па-азвольте…"
Ему показалось, что он уловил что-то очень важное, но тут автомобиль завилял, задергался, как припадочный, и заглох в сотне метров от ворот.
Парамонов разъяренным колобком выкатился наружу, не забыв еще раз припечатать шофера и проехаться по его родне вплоть до четвертого колена.
