Чувствуя, как его самого словно придавило гранитной плитой ослепительного, чудовищного бессилия, Опалин стал подниматься по лестнице. Походка у него была такая, будто к каждой его ноге привесили невидимую гирю.
Наугад Опалин сунулся в одну из комнат и увидел там Сандрыгайло, который, присев к столу и бодро лузгая семечки, заполнял бумаги.
Мертвая Нюра лежала на полу в ночной рубашке. Шелуха подсолнечника летела на пол, но в то время дознаватели не слишком заморачивались поддержанием места преступления в том виде, в каком его застали.
Трупы перемещали для осмотра или просто для удобства, фотографии делали не всегда и в основном ограничивались словесным описанием произошедшего.
— Стреляли сквозь дверь, — скучающе констатировал Сандрыгайло, даже не поворачивая головы к Опалину. — Потом он ворвался — или они ворвались в комнату. Труп старухи за кроватью… Такое впечатление, что она услышала выстрелы и пыталась спрятаться.
В комнате было две кровати, и Опалин не сразу заметил, что из-за одной высовывается человеческая рука.
Приблизившись, он увидел длинные темные волосы с проседью — много, много волос, — и бесформенную груду в застывших потеках крови.
Судя по всему, в Пелагею Ферапонтовну выстрелили не меньше четырех раз. Рот разинут в безмолвном крике, в глазах — отчаяние и злоба. Он заметил на ковре осколки вазы и подумал, что старуха защищалась до последнего.
Один раскрытый чемодан брошен на полу, другой лежит на кровати, и из него высовываются женские вещи.
— Что-то пропало? — спросил Опалин.
— Кажется, у них украшения были. И денег нет.
— Много денег?
— Будем выяснять. Ты бы это, к Хвостову сходил, — посоветовал Сандрыгайло. — Его комната в конце коридора.
Опалин не стал спорить.
Он вышел в коридор, чувствуя легкий сумбур оттого, что не выспался и с ходу окунулся в расследование тяжелого, грязного, дурно пахнущего дела.
В нескольких шагах от него стоял Хвостов с перевязанной рукой и что-то горячо говорил Парамонову, Будрейко и незнакомому Ивану сотруднику с лупой в руках.
— Вот тут я их увидел… — вспоминал Хвостов.
— Сколько их было? — оборвал его Парамонов.
— Пять человек. Может, шесть… Они стали стрелять в меня…
— Все пятеро или шестеро? — На скулах Николая Михайловича ходуном заходили желваки.
— Да!
— Митька! — Парамонов обернулся к сотруднику с лупой, который изучал стены. — Ну что?
— Я не вижу следов от пуль, — равнодушно отвечал тот.
"А, — сообразил Опалин, — значит, это их эксперт…"
— Как ты не видишь, — горячился Хвостов, — они в меня стреляли!
— Ну стреляли, а дальше что? — спросил Парамонов.
— Я побежал. Меня ранили…
— Где именно ранили-то? Где ты находился?
— Ты думаешь, я помню? — взвился Хвостов.
— Ты мне не тыкай, — оборвал его начальник угрозыска, свирепо поправляя ремень с кобурой. — Ну? Так где тебя ранили? Хотя бы приблизительно?
Хвостов сделал несколько шагов по направлению к приоткрытой двери в конце коридора.
— Кажись, тута…
— Митька!
— Я не вижу брызг крови, — доложил Митька, осмотрев стену.
Николай Михайлович несколько раз дернул челюстью и обернулся к Хвостову.
— Так, тебя ранили… дальше что?
— Я вбежал к себе и заперся.
— Пошли.
Массивная дверь. Мраморный камин. Вместо кровати — спартанская койка. На столе — роскошная ваза, и, проходя мимо, Опалин заметил, что она до половины забита окурками, источающими адский аромат.
Впрочем, хозяина этой комнаты, по-видимому, все устраивало. Он уселся на койку, придерживая раненую руку.
— Снаружи на двери следы, как будто ее пытались выбить, — доложил Митька, осмотрев дверь. — Но она так сработана… Сейчас так не делают. Ее можно вынести только тараном, и то я не уверен…
Он провел пальцем по дереву и уважительно усмехнулся.
— Будрейко, осмотри здесь все, — распорядился Парамонов. — Ищи оружие.
— "Маузер" на столе, — подал голос Опалин. — Возле вазы.
Будрейко поспешно завладел оружием, словно хозяин комнаты мог обратить его против них.
В глазах Хвостова застыла усталость. Он явно испытывал упадок сил.
— А теперь давай по-хорошему и без сказочек, — попросил Парамонов. — Так что здесь было?
Хвостов испуганно поглядел на него.
— Я никого не убивал, — пробормотал он.
— Ты самострел себе устроил! — заорал Парамонов, перестав сдерживаться. — Пять-шесть человек стреляли в него в коридоре… и ему только предплечье оцарапало! Ты что, думаешь, доктор не понял, что ты сам в себя стрелял? Не на такого напал!
Опалин почему-то не сомневался, что Андрей Витольдович ничего не сказал о самостреле, но ссылка на врача окончательно добила Хвостова.
Совершенно неожиданно для всех он закрыл лицо руками и всхлипнул.
