— Всю жизнь… всю жизнь! — донеслось до тех, кто находился в комнате. — За что? Судьба меня бьет и бьет… устал я, понимаешь? Хоть раз… приличная работа… юг! И тут! Выстрелы… А потом дверь пытались выбить! Что я должен был делать? — закричал он, жалко кривя рот. — Их уже убили без меня… Если бы я вышел из комнаты, это бы никого не спасло, поймите!
— Ты признаешься, что только что наврал нам? Признаешься, что прятался тут, а потом устроил самострел и придумал, что тебя ранили бандиты?
— Он меня уничтожит… — проскулил Хвостов.
— Кто? — спросил Парамонов.
— Кто, кто… Ее муж. Он же души в ней не чаял…
— Ты хоть кого-нибудь из нападавших разглядел? — вмешался Опалин. Хвостов всхлипнул и вытер лицо рукой.
— Я тут сидел… за дверью… Только в окно видел, когда они убегали…
— Описать их сможешь?
— Да темно было…
— Может быть, ты слышал, как они между собой разговаривали?
Парамонов нахмурился.
Ему не нравилось, что какой-то щенок взял допрос на себя, но он решил подождать и посмотреть, чего Опалину удастся добиться.
— Я выстрелы слышал, — пробормотал Хвостов, проведя рукой по лбу. — Потом она закричала…
— Кто?
— Нина Фердинандовна. Это было ужасно… Я едва узнал ее голос. Она… она кричала что-то вроде "Ты не посмеешь", потом "Не надо, я тебе все отдам". Потом я услышал два выстрела, и дальше было тихо, но недолго. Я уловил шаги в коридоре и незнакомые голоса… Я подумал, что всех убили и теперь станут искать меня… Они пытались выбить дверь, а я залез под стол и молился…
— За что тебе награды-то давали? — не выдержал Парамонов. — Под стол он залез!
— Так война была, я молодой был, горячий, — пробормотал Хвостов. — Дурак, одним словом. А в мирное время знаешь как жить хочется… Привык я, понимаешь? Фильму снимали, на машине меня катали… Виноградом закармливали! И что? Умирать от рук каких-то бандитов? Их слишком много было. Я же говорю вам — я не мог никого спасти…
— Ну ты не мог, а сторож что? Чем он занимался, пока тут баб убивали?
— Так он ночью собак выпускает и дрыхнет беспробудно, — ответил Хвостов. — Напьется себе и спит…
— Будрейко, арестуй-ка сторожа, — распорядился Николай Михайлович. — Митька! Осмотри сад на предмет следов…
— В доме были еще домработница и повар, — напомнил Опалин. — Где они?
Хвостов развел руками, показывая, что не знает.
— Так, отлично, — пробормотал Парамонов, нервно потирая руки, — вот и возможные сообщники. Ваня! — окликнул он Ивана, заметив, что тот повернулся к двери. — Ты куда?
— Подумать.
— Да? Ну-ну…
Опалин прошелся по коридору, засунув руки в карманы и машинально прислушиваясь, как под ногами скрипят половицы.
Одна из дверей была открыта настежь, он вошел — и изумился. Ковры, дорогая резная мебель, подзеркальный столик с сотней женских мелочей, загадочно мерцающие флаконы духов, один из которых нюхал Сандрыгайло, достав пробку, и выражение лица у него было такое, словно он набрел на столетней выдержки коньяк.
Когда Опалин вошел, Сандрыгайло неловко дернул рукой, флакон упал на пол и разбился, окутав комнату нездешним ароматом.
— А, ччччерт… Ну что ты под ногами путаешься, а? — напустился агент на Опалина.
— Заткнись, — буркнул тот в ответ.
Он только что увидел Гриневскую — она полулежала в кресле, стоящем в глубине комнаты. На розовом шелке пеньюара расплылись два пятна. На ковре возле окоченевшей руки Нины Фердинандовны лежала какая-то пустая коробка, и только подойдя ближе, Опалин сообразил, что это, вероятно, ларец, в котором убитая держала свои драгоценности.
— Нашел что-нибудь? — спросил Иван.
— Ты мне не начальник, — ответил Сандрыгайло, глядя на него исподлобья.
— Что, никаких улик?
— Какие тебе нужны улики? Вошли, убили, забрали цацки и ушли. Представляешь, она их при себе хранила. Тут в комнате даже несгораемого шкафа нет.
— А Звонаревых зачем убили?
— Зачем убивают свидетелей? Чтобы все было шито-крыто.
— Тогда почему не тронули сторожа? Да еще если он спал.
— Может, он с ними заодно? — пожал плечами Сандрыгайло. — Или Хвостов этот. А что? Если он наводчик, доля ему причитается солидная.
Опалин задумался.
— Что-то с этим делом не так, — проговорил он, просто чтобы выразить вслух ощущение, которое не покидало его уже некоторое время.
— Конечно, не так, — легко согласился Сандрыгайло, залезая в карман за семечками. — Цельную жену наркома ухлопали, как какую-нибудь кассиршу… Семки хочешь? Бери, мне не жалко!
— Мамзель, одну бутылку химсамогон "Три звездочки"!
Николай Михайлович Парамонов шел ко дну.
Точнее, он чувствовал себя как утопающий — но, как и любой здравомыслящий человек, был намерен сделать все возможное и невозможное, чтобы удержаться на поверхности.
Он понимал, что его будут обвинять в первую очередь — в том, что прошляпил опасную банду, что допустил убийство жены наркома, что проштрафился по всем статьям. Отдавая приказания, подгоняя сотрудников, он ни на мгновение не переставал мысленно искать способы защиты.
