Исключение составлял один важный военный, который упорно не желал переодеваться и всегда ходил в мундире и с орденом Красного Знамени, опираясь на трость. Когда Опалин, ища своего знакомого, третий или четвертый раз пробежал мимо военного, тот не выдержал.
— Товарищ, ну что вы мечетесь, как безголовая курица… Ваш друг вон там, — он указал направление тростью, — любуется морем.
— Спасибо, товарищ, — буркнул Иван, однако все-таки не удержался. — Но я не курица и не безголовый, и попрошу меня так не называть.
— Не обижайтесь, командир, — добродушно сказал военный, — но вы сами виноваты. Навещали бы друзей почаще, знали бы, где кто любит находиться. А то, знаете ли, Вася на вас обиделся.
— Я и не подозревал… — сконфуженно пробормотал Опалин и угас.
— Ладно, командир, идите, — сжалился над ним собеседник. — А то вы со мной заболтались. Шагом марш!
Когда Опалин ушел, военный неожиданно закашлялся и, вытащив платок, прижал его к губам. На ткани осталось красное пятно.
Вася Селиванов сидел на складном стуле и смотрел на море, расстилавшееся внизу. Он был молод, и светлые вихры волос торчали у него, как у мальчишки, но болезнь уже наложила на его лицо свой отпечаток и словно сказала: "мое".
Туберкулез не красит человека, и Селиванов не стал исключением.
Когда он повернул голову и поглядел на приближающегося Ивана, того кольнуло — уже который раз — неприятное чувство, что вместе с Васей его глазами смотрит кто-то еще, о ком Опалин даже не хотел думать.
Этот невидимый и неосязаемый кто-то постоянно находился рядом, вокруг, внутри, и Иван понимал, что это была смерть.
— Странная штука — море, — заговорил Селиванов, когда Опалин, продравшись через сбивчивые приветственные фразы, присел возле него на пенек. — Вроде катит себе волны и ничего не происходит, а сидишь — и глаз оторвать не можешь.
— Я думал, тебе не нравится море, — пробормотал Иван.
— Нет, — тотчас ответил Селиванов. — Не нравится. Я бы вообще, знаешь, сейчас в Москву махнул… — Он вздохнул и почесал голову. — Но в Москву меня пока не пускают. А тут что делать? В карты играть? Скучно. Вот и сижу тут, смотрю на море, воздухом дышу, как доктор приказал. Без него я бы, конечно, не догадался…
Опалин, не удержавшись, фыркнул.
— Я слышал, что жену наркома убили, — продолжал Селиванов, хмурясь. — Это связано с расследованием, в которое ты влез?
— Я не влез, — ответил Иван, тотчас перестав улыбаться, — а просто помогаю.
— Угу. Нашел кому помогать — Парамонову. Тебе, Ваня, надо браться за ум. Ты себе позволяешь садиться на шею кому ни попадя. Жестче надо быть, понимаешь?
— Хорошо тебе говорить. — Опалин понимал, что злиться нельзя, и все же начал сердиться. — Ты мать Саши Деревянко из петли не вытаскивал…
— Нет. Зато я много других разных вытаскивал и из воды спасал. — Селиванов вздохнул. — Жалостливый ты, Ваня. Это хорошо. Но плохо. Хорошо — потому что без жалости человек ничего не стоит, а плохо — потому что жалость твою будут пытаться использовать в своих целях. Вот и Парамонов…
— Да что ты против него имеешь?
— Ничего. Я просто знаю ему цену. Он использует тебя — и даже не скажет до свиданья. Это не тот человек, с которым можно сотрудничать. Он вообще не понимает, что такое сотрудничество. Он хотя бы рассказал тебе обстоятельства дела?
— В смысле, убийства Гриневской?
— Ну да.
— Рассказал. И отвез на место. Если тебе интересно…
И Опалин, порой увлекаясь лишними деталями, пересказал своему коллеге все, что он увидел в доме, а также выводы, к которым он пришел.
— Я уверен: там где-то есть потайной ход. Но Парамонов даже не хочет его искать. Он не понимает, почему тогда столько времени прошло между моментом, когда Броверман передал бандитам чертеж хода, и налетом.
— Землетрясение, — буркнул Селиванов, немного поразмыслив.
— Что? — Опалин поглядел на него расширившимися глазами.
— В июне было землетрясение. Возможно, часть тайного хода обрушилась, и ее пришлось восстанавливать. Это, конечно, в том случае, если ход действительно существует.
— Вася! Но ведь это же все объясняет! — в восторге прокричал Опалин.
— Нет, не все. И вообще, твой ход — чепуха, мелочь. — Молодой человек поморщился. — Меня куда больше беспокоит главарь, который устраивает налет на охраняемый дом, убивает людей и бесследно исчезает. Смотри, ведь у вас с Парамоновым до сих пор нет ни одной зацепки.
— Как ни одной? Мы нащупали связь между убийством архитектора и налетом, установили личность Щелкунова, установили, что он зарезал помощника оператора…
— А Щелкунов был из банды Сени Царя, верно?
— Да.
— Парамонов его проверял? Я про Сеню Царя. Да, был суд, его приговорили к расстрелу. Но я не помню, привели ли приговор в исполнение.
Опалин задумался.
— Ты хочешь сказать, что Сеня Царь…
— Не мог ли он попасть под амнистию, — промолвил сквозь зубы Селиванов. — Я смутно припоминаю, что Петрович как-то раз зудел… Он кого-то из подельников Сени взял в Москве, ну и разговорил его… Я уже деталей не припомню, но Петрович вроде удивлялся, что Сеню не расстреляли.
