Я чувствовал себя по крайней мере шпионом. Не верилось, что всё это происходит наяву, со мной. Я прячу дома какой-то дурацкий медальон. Ладно, теперь нужно понять, кто за ним охотится. И станет ясно, кому помешали мумия и журналист.
Заснул я позже, чем положено нормальному человеку, но утром подскочил без будильника. Был по-злому свеж и бодр, даже растворимую бурду не стал пить. И тут же услышал, что в квартире я не один: кто-то шумно кухарничал, звякая посудой. Оказалось, дед жарил яичницу на своей любимой чугунной сковороде. На столе стояли тарелки с нарезанной колбасой и помидорами. Дед похлопал меня по плечу:
– Отвратительный у тебя вид, дружище. Помятый. Ты что, пил всю ночь?
– Ага, пил. Чай. А ещё спать в неудобной позе – моё любимое хобби.
– Нет, бледность с таким замечательным синюшным оттенком зарабатывается упорной борьбой с зелёным змием. По такому случаю с тебя кофе, с меня – завтрак.
– Ладно уж, – вздохнул я. А когда мы доели, спросил: – Кстати, ты тут какими судьбами? Как же хозяйство, куры?
– Димку за старшего оставил. Приехал подстричься к Любови Аркадьевне, а потом заеду за розами для бабушки. Она их очень любила. Сегодня годовщина.
Я глянул на календарь и кивнул. Дед каждый год ездил за любимыми цветами бабушки, покупал белые розы и подолгу сидел у её могилы.
– Извини, совсем забыл. Жаль, я её плохо помню.
Дед включил электробритву, которую всё забывал забрать из квартиры, и стал перекрикивать её шумное гудение:
– Твоя бабушка была особенной. Когда у нас появился свой дом, мы сразу же завели много животных: кур, уток, козу, двух кошек, собаку. Я помню это время как очень счастливое. Конечно, заботиться о такой ораве было тяжко, но бабушка говорила, что так рождается ощущение связи со всем живым. Твоя мать росла в этом, она тоже с детства была очень привязана ко всему живому. Лечила котов, собак, даже как-то петуху гребень зелёнкой смазала. Говорила, что, если кому-то из животных нужна помощь, она это чувствует и помогает. Мне кажется, ты очень на неё похож. Ты всегда отличался от братьев: те в отца, а ты чувствительным мальчиком рос. Никогда никого не обижал, всегда по справедливости, как мама, как бабушка…
Глаза деда затуманились, как бывало всегда, стоило ему вспомнить бабушку и мою маму. Это зрелище было невыносимым, и я отвернулся к плите. Сделал вид, что занимаюсь чайником. Спустя время дед продолжил:
– И в медицину не зря пошёл. Будешь тоже помогать, только людям. Это, Ванька, важно – чувствовать, когда кому-то нужна помощь. И помогать.
Я хотел сказать, что я не просто чувствую, а слышу. Но только тех, кто уже в помощи не нуждается. Хотя почему не нуждается… Вдруг я тоже могу им помочь? Рассказать правду, восстановить справедливость, например. Ведь кто-то же должен помогать мёртвым.
Разливая кипяток по чашкам, я заметил, что мои записи не остались без внимания. Дед их успел рассмотреть и сложил листочки стопочкой.
– Увлекательно излагаешь, – крикнул дед, выглянув из ванной. – Надеюсь, про отрубленный палец ты придумал?
– Да, для усиления эффекта, – заверил я.
– А ты ничего не заметил в своём так называемом расследовании?
Я вопросительно поднял брови, как бы намекая: «Гони инфу, дед, нечего просто так кофе переводить».
– Эх ты, ну и где твоя хвалёная интуиция? Оба трупа, связанные медальоном, по твоим заметкам судя, были раковыми больными. Это должно быть отражено в протоколах вскрытия.
– Ну допустим. И что? Сейчас рак – дело житейское.
– И всё-таки я бы подумал в этом направлении. До сих пор ты не мог нащупать ниточку, которая бы их связывала. Их могла связывать болезнь. То есть они могли познакомиться в больнице или на каких-то курсах помощи для онкобольных. И уже там у них возник общий интерес.
– Звучит вполне разумно, – нехотя согласился я. – Только как мне отследить все больницы и прочее.
– А ты думал, следователем работать – это ерунда? Нудная и кропотливая работа. Назвался груздём…
– У меня нет возможностей…
– Для вашего кружка по интересам, думаю, будет достаточно версии. Правдоподобной. Не ждут же от вас там настоящего расследования? Ты должен подмечать мелочи, обращать внимание на кажущиеся поначалу несущественными детали, строить версии. Вот и строй.
Я флегматично кивнул. Не рассказывать же деду, что я увяз в расследовании по самые уши. Сказать, что так надо, тоже не прокатит. Он же пока не впал в маразм, чтобы вешать ему всякую лапшу. И про Севу пока рассказывать я не стал, потому что теплилась надежда: а вдруг?
Дед хитро поглядел на меня и задал-таки свой вопрос:
– А ты что, уже уши развесил, криминал придумал? Правда часто оказывается никчёмной историей, которая не может удовлетворить даже самого непритязательного бедолагу.
– А это кто сказал? Герострат? Конфуций? Кундера?
– Это я сказал. Где там твой паскудный кофе?