Тургенев не признавал за <…> писаниями <корифеев петербургской передовой печати> никакой обаятельности, никакой деловитости содержания и даже никакой даровитости изложения. О статьях Добролюбова, например, он говорил, что это «желчная размазня, которая может приходиться по вкусу лишь тому, у кого нет ни вкуса, ни толку, или вкус испорчен, как у малокровной девицы, пожирающей мел и штукатурку, а толк выворочен наизнанку». Доводилось упоминать и об охлаждении его к «Современнику».
– Убежал, Иван Сергеевич! убежал! – всякий раз, что возникала о том речь, одобрительно твердил Боткин.
– И прах со своих ног отряхаю! – горячо отзывался Тургенев, прибавляя, что он не мог далее выдерживать «публицистики» «Современника», что она его «коробила» <…> – Оставаться на одном поле с их «публицистикой»? Пусть обходятся своим собственным ядом.
И на вопрос одного из собеседников того дня, будто они уж так ядовиты? – Тургенев отвечал, смеясь:
– Чернышевский – настоящий змий, но это еще простая змея: есть у них Добролюбов – тот будет очковая.
– Для полноты коллекции Петербургу не достает лишь гремучей, – заметил тот же собеседник.
– Имеется и гремучая: Писарев. Тоже ядовит, но возвещает о своем приближении[328].
Наиболее ярким примером, иллюстрирующим
