Название нового произведения Тургенева стало широко известно в литературных кругах задолго до его появления в печати, сразу же после того, как около 3 декабря рукопись поступила в распоряжение редактора «Вестника Европы» М.М. Стасюлевича. О том, какого рода ожидания название новой повести возбудило в читательской аудитории, свидетельствует, в частности, письмо Б.М. Маркевича к М.Н. Каткову от 5 декабря: «Кстати: Тургенев третьего дня прислал туда <в «Вестник Европы»> новое свое произведение “Вешние воды”. Раб Тургенева Павел Анненков, не читавший еще оного, впрочем, глубокомысленно говорит, что оно должно произвести большую сенсацию, так как по заглавию следует понимать, что оно изображает первые моменты движения нынешнего царствования. Побачим!».
Возможно, именно эти «обманутые» ожидания читателей отчасти послужили причиной целой череды резко отрицательных откликов в периодической печати, обрушившихся на писателя в скором времени после выхода повести в свет. Разочарование – таков лейтмотив большинства статей и фельетонов, один за другим появлявшихся на протяжении января в обеих столицах.
Первым во всеуслышание об этом заговорил В.П. Буренин, открывший 8 января свой регулярный обзор «Журналистика» в «Санкт-Петербургских ведомостях» многоговорящим подзаголовком: «Нечто о том, как публика ждала новую повесть г. Тургенева, и о самой повести “Вешние воды”». «Самая крупная литературная новость за наступивший год, – так начал он свою статью, – разумеется, повесть г. Тургенева “Вешние воды”. Об этой повести, еще до ее появления в печати, носились в обществе некоторые толки и даже слагались легенды. Многие почтенные и юные почитатели знаменитого автора возомнили, что в имеющем появиться произведении г. Тургенев скажет некоторое “слово” о последнем движении нашей жизни, изобразит какого-либо героя или героиню». По словам Буренина, «ожидания даже до того простирались, что некоторые начали поговаривать об окончательной устарелости типа Базарова и, подобно тем пустым сосудам, о которых говорит Потугин, заранее ластились к будущему роману г. Тургенева, в сладкой надежде, что из этого романа в их полую внутренность изольется живая вода какого-нибудь нового изма. Иные из таких пустых сосудов даже трепетали от мысли, каким измом окрестит их г. Тургенев. Будет ли этот изм столь же выразителен и знаменателен, как нигилизм?
Вострепещет ли мир от страха, услышав новый термин жизненного направления данной минуты? <…> Словом, ожидания и предположения ввиду скорого появления нового произведения г. Тургенева были самые разнообразные и живые». Однако, отмечает критик далее, когда наконец 1 января в 8 часов утра повесть появилась, «все на нее жадно накинулись, проглотили ее за один прием и… разочаровались. Оказалось, что г. Тургенев не оправдал ни одного из вышеупомянутых предположений и ожиданий <…>» [ЛУКИНА. С. 446–447].
