чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее. Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы нас [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 23].
Другое дело, что сугубому реалисту Тургеневу чуждо и неприятно было ура-патриотическое визионерство Достоевского, мечтавшего, – пусть даже и с оговоркой, мол «Это была шутка», – о том, что безграмотные миллионы вчерашних рабов, с которыми он себя в своих фантазиях отождествлял – «Мы»,
непременно произнес<ут> в Европе такое слово, которого там еще не слыхали. Мы убедимся тогда, что настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей и с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, – единение любви,
По иронии судьбы эта надежда Достоевского оправдалась, но, увы, совсем по иному сценарию: кое-кто «из подростков, из юного поколения» претворил в жизнь «потребность всеединения человеческого» опять-таки «гильотиной» да «миллионами отрубленных голов». Что же касается Тургенева, то никаких иллюзий в отношении «всемирности» русского народа и его призвания: «произнес<ти> в Европе такое слово, которого там еще не слыхали», – он не питал, а напротив, полагал, что русские, оставаясь самими собой, должны перенимать все лучшее в западной культуре и на этой основе, следуя вмести со всеми европейскими народами по пути социального прогресса, мало помалу обустраивать Россию.
В заключении этой главы приведем точку зрения еще одного критиков «тургеневской эпохи» символистского направления, видного религиозного мыслителя и деятеля русской культуры ХХ в. Дмитрия Философова:
