«русский человек» как в лучших, так и в негативных своих проявлениях близок «вечным» образам мировой литературы <…>. Герои Шекспира, Гете и др. авторов – считал писатель – родственны «русскому» характеру, и именно потому «Фауст», «…несмотря на свою германскую наружность», оказывался, с его точки зрения, «понятнее» русским, «чем всякому другому народу» [ТУР-ПСС. Т. 1. С. 220], а шекспировские типы – «ближе <…> нам, чем французам, скажем более – чем англичанам» [ТУР-ПСС. Т. 12. С. 327]. В оценке писателя русские становились подлинными носителями «европейской» психологии, перешедшей в их «плоть и кровь» («Речь о Шекспире», 1864) <…>[381]. Утверждения о подобной психологической преемственности и притязания на духовное первенство русских представляются оборотной стороной нелицеприятного знания о России, высказанного, в частности, в «Дыме». Речи Потугина о культурной и экономической отсталости России во многом отражали горькие размышления самого автора, и чем яснее было осознание собственных бед, тем настоятельнее требовалась их символическая компенсация. У Тургенева она выразилась, с одной стороны, в представлении о трагизме «русского характера», а с другой – в преимущественно ироническом изображении инонациональных типов. Это, разумеется, не отменяло «русские» недостатки и не исключало положительных героев-иностранцев, однако, в конечном счете, «русский характер», даже в самых негативных своих проявлениях, оказывался сложнее и богаче по сравнению с иноэтничными тургеневскими героями [ФОМИНА. С. 58].
Михаил Стасюлевич, издатель и друг Тургенева, находившийся близ него в последние дни его жизни и сопровождавшего гроб с телом писателя от границ Российской империи до Петербурга, в своих воспоминаниях, особо выделяет – как беспримерное событие! – тот факт, что у гроба Тургенева стояла «вся Россия»:
Тут нельзя даже было заметить различия между окраинами и коренною Россией: все сошлись в глубоком уважении к имени того, кто силою одного таланта поставил русский язык и русскую мысль на новую для них высоту. – Вот, великий русификатор, – думалось мне в то время, когда я стоял у гроба в Ковне и Вильне, а предо мною далеко в обе стороны простиралась толпа людей, черты которых в большинстве говорили об их далеко не великорусском происхождении и в речи слышался посторонний акцент [СТАСЮЛЕВИЧ. С. 267][382].
