В то же время рассказчика порой неприятно поражают в них «невольные проявления какой-то угрюмой свирепости» (Ермолай) – свидетельство той самой силы, которая может погубить как ее носителя, так и его окружающих. Несокрушимая стихийная сила – признак богатой одаренности русской натуры, но, вместе с тем, это сила слепая, разрушительная и страшная.
<…> <Вместе с тем> Тургенев, как и многие его современники, развивал миф о русском смирении, ставя эту черту национального характера чрезвычайно высоко. Однако при этом он не был горд русским смирением, не делал его исключительным. Этот шаг, как кажется, не без влияния тургеневских трактовок, позднее совершил Достоевский, считавший русский народ самым смиренным в мире (см. [БЕРДЯЕВ (II)]). Отсутствие у Тургенева дидактизма сделало его интерпретацию русского характера менее радикальной <…> [ФОМИНА. С. 38–39, 57].
Следует помнить одно из определений жизненной позиции у Тургенева: по его словам, это «Жизнь для искусства». Как мыслитель и общественник он чутко откликался на все вызовы своего времени, но, по большому счету, жил в искусстве и для искусства. Уже только по этой причине в тургеневском патриотизме, говоря словами Федора Степуна, «нет ни политического империализма, ни вероисповеднического шовинизма, ни пренебрежительного отношения к Европе»[380]. В его
