что Достоевский ни в коей мере не представляет русской литературы, и что иностранцы жестоко заблуждаются, принимая его за правдивого и достоверного художника российской действительности. Для Алданова Достоевский – прежде всего исключение, он стоит особняком, эту мысль он наиболее веско аргументирует в статье <«Сто лет русской художественной прозы»>, адресованной американским читателям и задуманной как вступление к антологии русской прозы. Здесь он подчеркивает, что Достоевский отошел от традиций великой русской прозы в первую очередь потому, что он не является писателем-реалистом. Его всегда привлекало все странное, необычное (Алданов употребляет слово unusual), в то время как русская литература всегда тяготела к простоте. <…> Отход Достоевского от традиций Алданов видел и в призыве к войне, так как русская литература является, по его словам, «наименее империалистической» и самой миролюбивой из всех литератур[376]. <…> Алданов считает Достоевского ответственным в тиражировании таких вздорных клише, как русская душа[377] и максимализм. <…> Главное же заключалось в том, что Достоевский был абсолютно чужд принципам «красоты-добра» («kalos-kagathos»), которым служит, по мнению Алданова, вся русская литература[378]: «Я утверждаю, что почти все лучшее в русской культуре всегда служило идее “красоты-добра” <…> самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России) в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех “бескрайностей” и “безмерностей”, которых в русской культуре, к счастью, почти нет и никогда не было, – или же во всяком случае было не больше, чем на Западе»[379].
Достоевский, писал Алданов, сам того не желая,
причинил огромный вред России, изобразив своих героев эксцентричными, склонными к мистике и крайностям, издерганными и неуравновешенными, заставив многих поверить, будто все русские и в самом деле похожи на них, – здесь и выше [ТАСИС. С. 386, 387, 390, 391].
В свете обсуждавшегося в предыдущей главе тематического параллелизму у Тургенева и Достоевского отметим, что сумасшествие, как крайняя форма иррационального поведения русских также весьма интересовало и Тургенева, особенно в поздний период его творчества. См., например, рассказ «Отчаянный» [ТУР-ПСС. Т. 10. С. 26–46] и его подробный анализ в работе [ГОЛОВКО (III)].
Проблема русского национального характера возникла перед Тургеневым уже на раннем этапе творчества. Однако
