В двадцатых числах марта штаб Корнилова расположился в большой станице Некрасовской, за Кубанью, на правом берегу реки Лабы. Корниловские добровольцы делали здесь одну из последних передышек перед своим броском на Екатеринодар. В своем обозе генерал пристроил немало «бывших людей» — одну из дочерей царя, его брата Николая Николаевича, двух недавних деятелей Государственной Думы 1915–1917 годов Милюкова и Гучкова и, как отметил острый на слово газетный репортер, еще целый букет «прочей кадетской своры».
Хотя весна наступала с некоторым запозданием, тем не менее в это время уже устанавливались теплые солнечные дни. На некрасовских улицах закурчавился подорожник, зазеленели стебельки одуванчиков. Станичники отворили свои катухи и все чаще стали выпускать во дворы резвых кабанчиков, коз, гусей, кур и иную живность. Не радовало только одно: на постое появилось много важных военных и гражданских господ, при них как‑то становилось неудобно заниматься своими не шибко престижными крестьянскими делами. «Хоть бы уж скорее убирались
отсюда куда‑нибудь подальше», — не однажды провентилировали такую думку в своей голове озадаченные некра- совцы.
Бывшим думским деятелям досталась неплохая светелка в доме зажиточного казака. Выделенный командованием один денщик на две персоны перенес с походной фуры их потощавшие баулы, расставил на столике туалетные принадлежности.
— Круто обошлась с нами судьба, — молвил представительный Гучков, разглядывая свое временное жилье.
В свои 56 лет Александр Иванович сохранил вельможную осанку, приобретенную им в годы правления своими крупными промышленными предприятиями, лидерства в октябристской партии, витийства в Государственной Думе в качестве военного министра. Он и одеваться продолжал в полувоенный костюм цвета хаки. После Октября Гучков основные семейные ценности сплавил за границу, с собой же теперь возил несбыточные идеи возвращения к политической карьере.
На его реплику бывший лидер кадетов, министр иностранных дел во Временном правительстве Милюков с профессорской категоричностью изрек:
— Судьбу делают сами люди. Вот и надо вновь повернуть ее на нашу орбиту.
Легко сказать! Попав в разряд обозников, и сам‑то 59- летний Павел Николаевич, увы, утратил многое из того, что оставалось у него от ученого — историка, публициста. Его даже Милюковым — Дарданелльским никто теперь не называл. А было же время, и совсем недавно, когда он, величественно стоя за думской трибуной, с катоновской страстью и последовательностью повергал депутатов в шоковое состояние своими громовыми призывами отбить у турок Дарданелльский пролив и утвердиться там любой ценой.
Разуверившись в способностях царского и Временного буржуазного правительств по — настоящему постоять за интересы России, Павел Николаевич во многих своих выступлениях давал им самую нелестную оценку. Да что тол- ку‑то. Поезд ушел!
Он надел на голову цилиндр, а на руки лайковые перчатки и, ступая к двери в модных туфлях, бросил на ходу Гучкову:
— Пройдусь к реке, наедине поразмышляю.
Но до Лабы Павел Николаевич не дошел. На полпути к реке дорогу ему перегородил освободившийся от привязи крупный козел рыжей масти с внушительными рогами. Завидев чужака, козел сделал движение в его сторону, тряся бородой и издавая неласковое блеяние.
— Фу, черт рогатый, — с суеверной досадой ругнулся Милюков, — плохая примета. Похоже, не видать нам удачи.
Постоял немного в раздумье и подался восвояси к своему соучастнику по обозному табору.
Вот с такими «перспективными кадрами» на предвкушаемое их «выдвижение» поспешал Лавр Корнилов к Ека- теринодару.
Четыре апрельских дня Корнилов бросал все свои силы на захват города. Десятки красноармейских отрядов под командованием И. Л. Хижняка, П. К. Зоненко, М. Н. Демуса, А. А. Романенко, Д. П. Жлобы, И. А. Кочубея, Е. М. Воронова, Н. Е. Батлука, Г. И. Мироненко, М. Г. Ильина и других, вдвое превышавших по численности войска противника, едва сдерживали свирепый натиск белогвардейцев.
— Вот бес настырный, — посылал ругательства в адрес белого генерала красноармеец, подносчик снарядов у орудия, которым теперь командовал бывалый артиллерист Иван Украинский. — Я его знаю еще по Западному фронту. Он упрям и неутомим.
Орудие Украинского, как и все наличные пушки отряда, находилось в боевых порядках выселковской пехоты, уже неоднократно с близкой дистанции било по наступающим цепям корниловцев.
— Правильно, хлопцы, бейте врага наповал, — ободрял артиллеристов командир отряда Чернявский.
В одну из пауз между стрельбами Украинский задал вопрос своему подносчику снарядов:
— А где ты видел Корнилова и что тебе о нем известно?
Красноармеец не спеша скрутил «козью ножку», пыхнул махорочным дымком.
— Он закаленный вояка, — начал боец рассказ. — Был начальником нашей 48–й дивизии старой армии на австро — германском фронте. Сам ходил в атаки поперед пехоты, шинель у него была от пуль в лоскутах.
Молчавший до этого младший Иван Украинский, служивший теперь тоже в орудийной прислуге, поинтересовался:
— Ну а что далее было?
