– А контроль по давлению? – спросила Юлия Валерьевна. – Ее муж – не медик, Вячеслав Федорович. Согласитесь, что отсутствие квалифицированной помощи при эксплуатации ИВЛ может повести к баротравме легких. Я категорически против выписки.
Она против. Это она хочет, чтобы Митя продолжал ходить в больницу, чтобы они могли видеться. Не замужем, наверное. А даже и замужем – кого это когда останавливало. Хороший сюжет: молодая докторша (белый халат, загорелая, контраст по цвету), красивый мужчина, она заботится о его умирающей жене, они постепенно сближаются, ему нужно растить ребенка, нужна женщина в семье. Дарит его маленькому сыну игрушку, читает книжку, пока папа сидит с женой. Жена – труп: трубка в горле, никаких реакций, бритая наголо. А тут – живая, теплая, заботливая. Перед уходом дает ему сумку с горячим обедом: я для вас сготовила, а то вам сейчас не до того. Встречаются глазами, все чаще, все неслучайнее. Все явнее. Однажды он плачет, она тихо входит в палату, гладит его по голове. Он целует ее руку, целует ладонь. Стоят, прижавшись друг к другу, он поворачивает ее к себе, крупный план – губы сближаются, и в это время запищал аппарат: больной нужна помощь. Не поцеловались, но перешли рубеж, объяснились без слов. Постепенно она вымещает ту, другую, становится незаменимой. Но муж чувствует себя виноватым, не может ни на что решиться. Тогда – за окном гроза, весенний дождь, вся сцена на крупных планах: стихия снаружи, стихия внутри, – тогда пожилая, все понимающая медсестра Глафира Федоровна, которая наблюдает за их растущей любовью, отключает его жене кислород. И все счастливы. Я бы могла такое сыграть.
Но сейчас у меня другая роль.
– Мы услышали ваше мнение. – В голосе главврача снова появилась трещина, и звук словно распался, делая слова такими же надтреснутыми, нецелыми, как и сам голос. – Мы ваше мнение выслушали, Юлия Валерьевна. Сделаем так: поговорите с семьей, объясните перспективы и обсудите вопрос о выписке с возможным переводом на респираторную поддержку в домашних условиях. Только без драматизма, не пугайте родных, а то откажутся. Пообещайте, что с ними проведут инструктаж по дозированию кислорода и контролю углекислого газа в легких. Но без драматизма, это не театр. Мы ее вечно держать не можем. У нас здесь больница, а не богадельня.
– А если семья откажется? – спросила Юлия. – Там муж с маленьким ребенком.
– А если откажется, будем оформлять путевку в Минсоцобеспечении, – решил Вячеслав Федорович. – Это, безусловно, для больной – не оптимальный вариант. Объясните семье, какие в специнтернатах условия содержания. Здесь можно и подраматичней, чтобы не было иллюзий. Объясните, что, сколько бы ей ни осталось, дома будет лучше. Ничего, потерпят. На то и семья.
Я им не верю. Я не верю, что все так плохо: врачи могут ошибаться. Не знают же они, что я все вижу и слышу. Я еще встану, все пройдет. Я про такое читала: человек находился в коме двадцать лет, а потом очнулся. Только я двадцать лет ждать не буду: я раньше выздоровлю.
Господи, ужас какой. Какой ужас – я никогда не буду ходить, буду всю жизнь лежать с трубкой в горле, всю жизнь в памперсах. А Митя будет за мной ухаживать, пока я ему не надоем. Алеша без меня вырастет, станет стесняться приводить друзей домой: кто это лежит с трубкой в горле? А это моя мама, она – овощ. Она под себя ходит.
А что теперь с платьями? Я только купила два новых, на лето. Одно совсем открытое, изумрудного цвета, мне очень хорошо. И туфли к нему купила. А что с туфлями?
Какие туфли? Я же всю жизнь в замаранной ночной рубашке пролежу на кровати. Под себя буду ходить. Как животное. Как больное животное. Состарюсь с трубкой в горле, волосы седые, чучело. Может, красить в голубой цвет, как бабушка Вера? Нет, мне не пойдет.
Как умереть? Господи, дай умереть – только сразу, без боли. Заснула и не проснулась. На губах – улыбка. Митя плачет и понимает, что никогда не найдет такую, как я. Страдает, но живет один. Вспоминает меня – наша прошлая жизнь, мои сцены, я в кадре. Или я могу ему являться во снах, а то совсем умирать – плохо: умер – и все, твои эпизоды закончились.
О чем я? Это не кино, это – по-настоящему. Со мной, не с персонажем. Лучше умереть, чем так жить. Перестану дышать, и все. Легко.
В детстве я часто задерживала дыхание, посмотреть, сколько продержусь. Меня научил Боря Клумов, он был в меня влюблен в третьем классе. Боря – маленький, широкоплечий, с сильными руками. Глаза голубые, теплые. Что с ним стало? Вырос, женился и живет с какой-нибудь коровой. Он мне нравился, я уже тогда чувствовала настоящих мужчин. В нем уже тогда было много мужского.
Боря объяснил, что нужно набрать в рот побольше воздуха, а потом перестать дышать. Когда начнет распирать, то постепенно выпускать воздух через нос, только медленно. Главное, говорил Боря, если долго не дышать, то начинает кружиться голова, как перед обмороком, очень приятно. Перед глазами круги, словно смотришь в калейдоскоп.
