Я стала как улитка – живу внутри раковины. Улитки, должно быть, хорошо знают свою раковину, и я теперь хорошо знаю свое тело изнутри. Словно въехала в новую квартиру и должна ее обжить – уголок за уголком, метр за метром. Чтобы угадывать звуки по ночам: вот треснула половица – это в прихожей, теперь – зашумел холодильник, в кране мурлыкнула вода. Форточка заскрипела. А я лежу, смотрю в гладкую темноту и все знаю – где что, и оттого не страшно.
Так было в Дегунине, куда я уехала с Покровского.
Бабушка Вера умерла неожиданно, без болезни: сидела, ела свой салат без помидоров – плохо для голоса – и умерла. Я не сразу поняла: она не упала, а как-то обмякла на стуле. Это было неправильно: она всегда сидела с прямой спиной – для осанки.
Умерла, а голос сберегла. Оттого что не ела помидоры.
Я только окончила школу и поступила в Вахтанговское – новая жизнь, сценискусство, романы. Все друг с другом кокетничают, атмосфера всеобщей влюбленности. Все влюблены, как Керубино в
СЮЗАННА. Тысячу пощечин, если вы ко мне подойдете! Сейчас пойду пожалуюсь графине…
Ага, сейчас. Встану и пойду.
Когда бабушка умерла, мама со своим мужем только вернулись из Малайзии; он был там первым секретарем посольства. Он ждал – наконец – назначение послом, венец карьеры. Он надеялся на одну из бывших неконфликтных югославских республик – Словения, Македония. Или Черногория. В конфликтные назначали молодых.
Назначение пришло через день после смерти бабушки: Сейшелы, почетная ссылка. Сейшелы – земной рай, туристический глянец – оказались карьерным позором – кто бы мог подумать? Они уехали через неделю после похорон, и мама все время боялась, что он теперь сопьется. Ее муж ждал большего, а его – на Сейшелы. Где это? Я плохо представляла.
Я сама позвонила Максиму Леонидовичу, сыну дедушки Бельского, сказать про похороны. Он был старый и ничего не помнил. Он не помнил, кто я, кто бабушка. А ведь у них что-то было, то есть все было, это потом она за дедушку вышла замуж.
Он слушал меня, отвечал невпопад и вдруг стал кричать:
– Отпустите! Разобьется сейчас! Разобьется же! Вот здесь отпустите!
Затем у него забрали трубку, и женский голос:
– Кто это? Вы кому звоните?
Я объяснила, рассказала, что бабушка умерла. Женщина оказалась его дочкой – старше моей мамы. Зовут Женя.
Женя сказала, что Максим Леонидович болен: Паркинсон. У него все трясется, и он плохо соображает. Она обязательно придет на похороны, поможет. Бабушка была ей как родная. Спросила про маму. Та ей тоже как родная. Мы ей все как родные.
После похорон Женя стала часто заходить на Покровский. Приходит, сидит, говорит о себе. Никогда не была замужем, детей нет. На пенсии по здоровью, раньше работала юристом в министерстве; она объясняла где, но я не очень внимательно слушала. А нужно было слушать.
Прошло восемь месяцев с похорон, когда Женя позвонила и сказала, что хочет зайти. У меня как раз сессия, ничего не готово, целыми днями в училище. Договорились на среду утром, перед экзаменом: Воображаемые Действия, этюд без слов. Все на курсе выбирали что-то понятное, физическое: гладить, стирать, готовить. Узнаваемые действия. А я выбрала сложный этюд: Свидание. С воображаемым партнером.
Все мои свидания – с воображаемыми партнерами. Теперь будет еще сложнее: мне осталось только воображаемое. Буду оттачивать актерское мастерство: без слов, без движений, без партнеров. Одно воображение. Театр одной актрисы. И одной зрительницы.
Женя пришла с молодым мужчиной в замшевой куртке. Я не поняла, кто он, хотя она его представила еще в прихожей: если мне человек не важен, я не запоминаю имен. У него была черная папка, из кожзаменителя. Я всегда знаю, когда настоящая кожа, а когда нет. Это папка была из фальшивой.
Мы прошли в большую комнату, где я села на диван, на котором когда-то прыгала. Чувствовалось, что он весь продавлен. Женя и мужчина продолжали стоять.
– Ланочка, – сказала Женя, – мы пришли обсудить твой переезд.
Я молчала, поскольку привыкла ей не отвечать: она часто подолгу говорила без перерыва, рассказывая о неинтересном своем. Она редко говорила интересные вещи.
– Я тебя не хочу торопить, но процесс пора начинать, – сказала Женя. – У тебя есть что-нибудь на примете?
– Что на примете? – не поняла я. – Вы про что?
Мне было пора в училище, и я уже хотела извиниться, когда мужчина открыл папку и протянул мне документы с печатями. Он ничего не сказал, а просто дал документы. Я на них посмотрела, попыталась читать, но не поняла. Сверху крупным толстым шрифтом было напечатано: ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ ПРАВОНАСЛЕДИЯ.
