Гверцони пригласил его в свою комнату, а сам пошел сказать о нем Гарибальди. Спустя минуту послышалась его походка и стук его палки; он шел, спрашивая: «Где он, где он?». Александр отворил дверь, выходившую в широкий коридор; пред ним стоял Гарибальди с своим ясным, кротким взором и, протягивая руки, говорил: «Как рад вас видеть, как рад, что вижу вас полным здоровья и сил, — и обнял его. — Куда хотите? вот комната Гверцони, а вот там моя».
На Гарибальди был надет всем известный его костюм — его camicia rossa, красная рубашка. Сверх нее оригинального покроя плащ, застегнутый на груди, а на шее был повязан платок по-матросски. Все вместе шло к нему необыкновенно.
Александр нашел, что Гарибальди мало изменился.
Портреты его не дают о нем понятия, все они старее, и нигде не схвачено выражение его лица, в чем и содержится вся сила и вся тайна влекущего к нему, все очарование, которое он разливает вокруг себя как на рыбаков в Ницце, на экипаж корабля, так и на армию волонтеров в Италии, на народные массы всех континентов.
Черты лица его напоминают скорее тип славянский, нежели итальянский.
В его взоре, улыбке, в звуке голоса, во всем выражается доброта, простодушие и такая трогательная приветливость, что нет возможности противиться их притягательной силе, и вместе с тем они не определяют вполне характера его. В этой доброте чувствуется неразрушимая сила нравственная, возможность преданности до отдания себя; в глубине же всего какая-то печаль, отбрасывающая на все свой грустный оттенок. Мысли быстро пробегают по чертам лица его; страх ли это перед судьбою, от которой нельзя отречься? сомнение ли при виде измен, падений, слабостей? — быть может. Не величие ли искушало его? Нет, величие не могло искушать Гарибальди — он весь был свое дело.
В разговоре с Александром он вспоминал подробности их свиданья в 1854 году; вспоминал, как он опоздал возвратиться на доки, как ночевал у него, как снял фотографию его ребенка.
Между прочими разговорами Александр сказал ему.
— Я должен вам признаться, что поторопился вас видеть не без задней мысли; я боялся, чтобы мрачная атмосфера Англии не помешала вам увидать интересного закулисного механизма пьесы, которая дается на подмостках парламента. Могу ли говорить все, что хочу?
— Пожалуйста, — отвечал Гарибальди. — Мы старые друзья.
Тогда Александр рассказал ему нелепые выходки против Маццини и чему подвергали за него Стансфильда — человека, который своим личным достоинством, трудом и умом достиг еще в довольно молодых летах места лорда в адмиралтействе.
— На вас прямо нападать не смеют, — продолжал он, — но посмотрите, как бесцеремонно вас трактуют.
И подал ему последний лист «Standard'a»; там было сказано: мы уверены, что генерал Гарибальди поймет настолько обязанности, возлагаемые на него гостеприимством Англии, что не будет иметь сношений с прежним товарищем своим, и настолько такта, чтобы не ездить а № 35 Thourley Square[13].
— Я слышал кое-что, — сказал Гарибальди, — об этой интриге. Разумеется, один из первых визитов моих будет к Стансфильду.
Гарибальди встал; Александр, думая, что он хочет окончить свидание, стал прощаться. «Нет, нет, пойдемте теперь ко мне», — сказал Гарибальди; они пошли. Прихрамывал Гарибальди сильно, но вообще его организм вышел со славой из нравственных и политических операций, несмотря на две глубокие раны — одну в ногу, другую в сердце, как выразился Александр.
Идя рядом с Гарибальди, Александр всматривался в его одежду и находил, что это самый простой и самый удобный костюм, а отсутствие аффектации, с которой он его носит, не допускает общество им оскорбляться, не допускает и щепетильных пересудов; но вряд ли найдется в Европе другой человек, кроме Гарибальди, который мог бы безнаказанно появляться во дворцах английской аристократии в своей красной рубашке. Некоторые из газет выдумали, что это мундир монтевидейского волонтера. Да ведь Гарибальди с тех пор был пожалован в генералы королем, которому дал две короны{30}. Отчего же он носит мундир монтевидейского волонтера?
Принадлежность мундира — оружие; Гарибальди ходит без оружия, не боится никого и никого не стращает. «Я не солдат, — говорил он итальянцам, предлагавшим ему почетную саблю, — и не люблю военного ремесла. Я взялся за оружие, когда на мой родительский дом напали разбойники, чтобы защищать его. Я работник и происхожу от работника».
Несмотря на это, в Гарибальди нет и тени плебейской необразованности, манеры его чрезвычайно кротки и благородны. Его плащ в широких складках, застегнутый на груди, походит скорей на плащ великого жреца, нежели на плащ воина.
Разговор продолжался еще несколько минут, как в дверях начали показываться английские физиономии, шуршать дамские платья, — Александр встал, чтобы выйти.
— Куда вы торопитесь? — спросил Гарибальди.
— Не хочу вас красть у Англии.
— До свиданья в Лондоне, не правда ли?
— Непременно буду. Правда, что вы остановились у герцога Сутерландского?
— Да, — сказал Гарибальди и прибавил, как бы извиняясь — Не мог отказаться.
