— Действительно, все это можно назвать сном, — продолжал Ник, — так оно было фантастично и мелькнуло как сновиденье. Видится: звучат трубы, раздается гром пушек, звон колоколов, корабли покрыты флагами. Вот величественная личность из народа, какая когда-либо появлялась, выступает в полном блеске славы. Лондон семь часов на ногах ждет великого человека в красной рубашке. Он возбуждает упоительный восторг. Тысячи человек провожают его экипаж от Ковенгарда в Сен-Джемс; тысячи ждут его от семи часов утра перед Стаффорд-Гаузом{24}. Рабочие и герцоги, пэры и слуги, прачки и дамы, старший сын королевы Виктории и гамен в лохмотьях, без отца и без матери, — все теснятся, чтобы пожать ему руку. Нью-Кестль, Нью-Йорк, Гласгов, Толь — вся Шотландия горит желанием принять его у себя, а он… он исчезает, как тень Гамлета, он ступил на западню и скрылся… где он? Он сейчас был тут!.. там!.. и нет его… только парус надувается ветром.
— Ты не можешь себе представить, — говорил Ник, — что за прием сделан был Гарибальди! Монархи не имели такого, и вдруг в палатах, в журналах, во многих салонах, в письмах говорят, что человек — накануне совсем здоровый — болен до того, что ему необходимо на яхте переплыть вдоль Атлантический океан и поперек Средиземное море.
— А как торжественно принимали его! — заметила я, — обеды, речи, гирлянды, украшения, костюмы, балеты, волшебства, арлекинады!
— Да, все это было, — иллюминовано, раскрашено, продавалось по пенни, — это был действительно
— Не думаю; впрочем, об этом так много говорили, писал мне ты, писал об этом Саша, так общее более или менее знаю.
— Александр очень любил Гарибальди, — говорил Ник, — он познакомился с ним в 1854 году, когда Гарибальди приплыл из Южной Америки капитаном корабля и стал на Вест-Индских доках; узнавши это, Александр отправился к нему с одним из его товарищей по римской войне. Гарибальди встретил их с своей обычной простотой и радушием. Он был одет в светло-серое толстое пальто, на шее у него был повязан шарф ярких цветов, на голове фуражка. Ничто не напоминало славного предводителя римского ополчения, портреты, статуэтки которого продавались во всем свете. Это был простой моряк, добродушный, приветливый, с полным отсутствием претензий. Но, несмотря на любовь и гордость, с какой смотрели на него все составлявшие его экипаж, видно было, что он — власть.
Гарибальди пригласил посетивших его в свою каюту, угощал устрицами Южной Америки, сушеными фруктами, портвейном и вдруг, как бы вспомнив что-то, велел матросу принести какую-то бутылку, с любовью ее откупорил и налил всем по рюмке. Это был беллет из Ниццы — из его родины. Он привез его из Америки в Лондон.
За завтраком разговоры были просты, бесцеремонны, без фраз, но мало-помалу в Гарибальди становилось чувствительно присутствие силья присутствие народного вождя, неустрашимость которого дивила старых солдат. Говоря о Маццини, Гарибальди высказал свое мнение о его действиях, значительно расходившееся с мнением Маццини; несмотря на то что высоко уважал его и признавал в нем путеводителя своей юности, друга и наставника; несмотря на то что и в это время был с ним в теплых отношениях. «Зачем они дразнят Пьемонт — это вредно, — говорил Гарибальди, — дело в том, чтобы освободить Италию от Австрии; нечего и незачем думать о республике; сомневаюсь, чтоб они и нуждались в ней». Гарибальди был против всех опытов восстания. Время и последствия доказали, как он был прав.
Когда он отплывал за углем в Нью-Кестль на Тейне и оттуда в Средиземное море, Саша сказал, что ему чрезвычайно нравится его морская жизнь и что, по его мнению, он избрал себе самую благую часть из всех эмигрантов.
— Кто же им не велит сделать то же, — отвечал Гарибальди. — Явилась бы плавающая эмиграция. Меня в Америке знают; я мог бы иметь три, четыре корабля под моим начальством и взял бы на них эмиграцию; матросы, лейтенанты, работники, повара, все были бы эмигранты. В Европе делать нечего — разве ходить по миру в Англии. В Америке еще хуже: Америка — страна забвения родины. Там все другое, другие интересы. Чего же лучше, как собраться около нескольких мачт и носиться по океану, — независимые, недосягаемые, готовые пристать к тому или другому берегу. Это было когда-то моей мечтой{25}.
Вечером того же дня Александр встретился с Гарибальди в одном доме, где был и Маццини. Маццини вынул из кармана лист «Italia e popolo»[12] и показал Гарибальди какую-то статью. Гарибальди прочитал ее и сказал: «Да, написано бойко, а статья превредная; я скажу откровенно, за такую статью стоит журналиста или писателя сильно наказать; раздувать всеми силами раздор между нами и Пьемонтом в то время, как у нас только и есть одно войско — войско сардинского короля. Это опрометчивость, ненужная дерзость, доходящая до преступления».
Маццини отстаивал журнал.
