Из дальних лет. Воспоминания. Том третий полностью

Гарибальди был грустен и сделался еще грустнее. Было поздно, он не хотел возвращаться на ночь на доки и сбирался идти в гостиницу. Александр предложил ему ночевать у него. Он согласился.

Присутствующие на вечере так осаждали Гарибальди, что он, едва выпутавшись кой-как, подошел к Александру и спросил, долго ли он тут пробудет?

— Отправимтесь хоть сейчас.

— Сделайте милость.

Они уехали. По дороге Гарибальди сказал:

— Жаль, Маццини увлекается, с чистейшими намерениями делает страшные ошибки. Тешится тем, что выучил своих учеников дразнить Пьемонт; последняя опора пропадет. Республика! Дело не в республике. Маццини знает Италию образованную и владеет ее умами; но из них не составится войска, чтобы выгнать из Италии австрийцев и отделить папу. Я знаю итальянские массы; для массы, для народа итальянского одно знамя — единство и изгнание чужеземцев. Можно ли этого достигнуть опрокидывая на себя единственное сильное королевство в Италии, которое хочет стать за Италию, да боится; надобно его звать, а не отталкивать, не обижать^{26}.

На другой день Гарибальди рано утром пошел гулять с маленьким сыном Александра; зашел в фотографию, снял с ребенка портрет, принес в подарок отцу и остался у них обедать. Во время обеда явился присланный от Маццини; он хотел говорить с Гарибальди наедине, но Гарибальди сказал, что у него нет никаких секретов, да и чужих тут нет никого, и в продолжение разговора повторил, что Маццини знает только одну сторону жизни, но до народа, до этого фундамента общества, идущего до грунта, то есть до полей и плуга, до пастухов и лодочников, никогда не доходил, а что он, Гарибальди, не только в Италии, но и везде жил с народом, знал его силу и слабость, горе и радости, знал его среди битв и среди океана, и народ в него верит.

Маццини не верил ему.

Уезжая, Гарибальди сказал: «Еду, а на душе тяжело; он что-нибудь да предпримет вредное».

И угадал.

Не прошло года, как две-три неудачные вспышки доказали, как он был прав. Далее Гарибальди не вытерпел и разразился известным письмом^{27}.

«В этих восстаниях, — писал он, — могут участвовать или сумасшедшие или враги итальянского дела».

Прошло около десяти лет, я жил в, Англии вместе с Александром, милях в десяти от Лондона, в Теддингтоне, — продолжал свой рассказ Ник. — В 1864 году ждали Гарибальди в Англии. 3 апреля он приехал в Сутгамптон^{28}. Александр тотчас отправился туда. Ему хотелось видеть Гарибальди прежде, чем его опутают, утомят, хотелось потому, что он любил его, что смотрел на него, как на лицо, взятое из Плутарха, а теперь, писал о нем Александр: «Он перерос этих героев, стал легендарным от берегов Испании до Украины, от Шотландии до Сербии. С тех пор он победил целое государство с горстью волонтеров и как отпустили его! С тех пор он был побежден и как ничего не приобрел от победы, так ничего не потерял от поражения; напротив, последнее усилило обаяние, и новый ореол осиял лавры его». Александр хотел видеть, тот ли это капитан корабля, которого он видел на Индиан-доках, который мечтал об эмиграции на океане; он хотел видеть его и для того, чтобы сообщить о нелепостях, которые делала партия его поклонников; о том, как, воздвигая ему триумфальные арки, унижали Маццини. Он был уверен, что Гарибальди не «имеет настоящего понятия о том, как Стансфильд, с которым он был дружен, пострадал за то, что, находясь на службе королевы, не разорвал дружбы с Маццини»^{29}.

Александр приехал в Сутгамптон спустя несколько минут по отъезде Гарибальди на остров Байт, где он намерен был провести несколько дней у одного из членов парламента Сили.

На улице виднелись остатки торжества в честь Гарибальди, флаги украшали суда. Везде толпился народ. Александр приехал на первом пароходе в Коуз. В гостиницах, на пароходе только и слышалось, что о Гарибальди. Рассказывали, как он, сходя с парохода, пожал руку каждому матросу, когда они выстроились рядами по пути, по которому он должен был пройти. Одним этим поступком он покорил себе сердца английских моряков.

Рассказывали, как вышел он на палубу, опираясь на герцога Сутерландского.

В Коуз Александр приехал поздно вечером, заказал себе к утру коляску и пошел пройтиться по взморью. «Вечер был тихий, теплый, — писал Александр, вспоминая это время, — море едва колыхалось, местами по нем пробегали фосфорические блестки и струи, — пахло морскими испарениями, из какого-то клуба доносилась музыка, на всем лежал светлый праздничный вид. Зато на другой день лил частый мелкий дождь. Небо, земля, даль — все слилось в серую массу». Под этим дождем Александр приехал в полузакрытой коляске в Брок-Гауз, где находился Гарибальди, и послал свою карточку к его секретарю Гверцони.