Наталья Алексеевна не возражала ему. Она вошла в комнату к Тате и сказала ей, что больной требует хлеба и пр., а Шарко строго запретил все это.
Герцен с нетерпеньем позвал их обеих к себе и сказал:
— Дайте франк гарсону и велите сделать мне кофе. Наталья Алексеевна позвонила и заказала café au lait[95].
Вскоре принесли черный кофе, но хлеба нигде не могли достать, так как было еще слишком рано — и в доме у них хлеба не было. Они попросили гарсона достать как-нибудь. Больной не верил им и думал, что они боялись дать ему без позволения доктора. Наконец принесли немного молока и крошечный кусочек хлеба. Они подали ему. Он выпил немного молока, а хлеба есть не стал, говорил, что хлеб очень дурен.
— Теперь, — сказал он, — дайте мне поскорей умыться и одеться. Нагрейте рубашку и фуфайку. Я хочу вымыться и переменить белье до приезда Шарко; я хочу поразить его.
Больной волновался, они уступили. Перемена белья его ужасно утомила. Тата позвала Моно, который постоянно находился у них. Он помог поднять его и надеть фуфайку. Герцен сказал ему несколько приветливых слов.
Когда приехал Шарко, больной встретил его, как и всегда, очень дружески.
— Я пил кофе, — сказал он доктору, — вымылся одеколоном и переменил белье.
Шарко все одобрил.
— Теперь хочу есть, — продолжал больной, — чувствую, что мне это необходимо.
— Едва ли вы в состоянии будете есть рябчика, — заметил доктор.
— Можно жевать и не глотать, — предложила Наталья Алексеевна.
Герцен и доктор согласились. Наталья Алексеевна побежала за рябчиком и вином. Уходя, она слышала, как больной говорил Тате:
— Бери карандаш и пиши телеграмму.
Вот она:
Tchorjewsky. 20, Route de Carouge.
Grand danger passé. Mécontent des médecins comme partout. Demain tâcherai d'écrire.
Jeudi, 20 Janvier 1870[96].
Когда принесли рябчика, Тата нарезала его кусочками и кормила его. Он жевал и выплевывал, но видимо уставал. Ольга помогала сестре. Вскоре он попросил всех выйти и дать ему заснуть. Сон был тревожен и мало-помалу перешел в бред с открытыми глазами.
За кроватью Герцена висело зеркало, в которое виднелось окно. Это зеркало мало-помалу стало занимать его и наконец беспокоить.
— Как это мы два месяца живем в этой комнате и не знали, что здесь всё на виду и что тут всё дамы?
Наталья Алексеевна успокоивала его, говоря, что в комнате никого нет, а что это не окно, а зеркало.
Но, по-видимому, он уже понимал неясно. Наталья Алексеевна и Тата завесили зеркало черной шалью; это его успокоило. Но несмотря на это, он все-таки тревожно смотрел на карнизы и все хотел что-то схватить руками, а иногда показывал пальцем куда-то вдаль. Беспокойство его усиливалось. Поутру он говорил доктору, что желает перейти в другую комнату. По отъезде Шарко, он велел достать все, во что бы переодеться и встать,
— Это комната не моя, — говорил он, — это комната в пансионе Ровиго. Я встану и взгляну, куда выходят окна: на улицу или во двор.
Затем потребовал свой портфейль и велел Тате подать его себе. Она подала. Дрожащими руками он открыл его, пересчитал ассигнации и отдал его опять Тате, говоря:
— Положи все в шкаф, запри и ключ отдай Натали. Потом стал беспокоиться о своих часах.
— Что, если мои часы украли, — говорил он, — как мне тогда быть?
— Не беспокойся, — сказала Наталья Алексеевна, — часы твои в шкафу.
Но, по-видимому, он не слыхал этого. И стал говорить по-немецки.
— Быть может, ты желаешь видеть Мейзенбуг? Не позвать ли ее? — сказала Наталья Алексеевна.
— Что ты, — отвечал он, — она давно умерла, ты позабыла.
Наконец беспокойство больного достигло крайних пределов. Он был уверен, что возле его комнаты всё дамы, и требовал объяснить им, что он не может встать. Наталья Алексеевна, чтоб успокоить его, выходила в другую комнату, но он не верил.
— Нет, ты не так скажешь, — говорил он, — я сам пойду.
Тата села у его кровати и тихо клала его ноги на постель, когда он спускал их, чтоб уйти. Наталья Алексеевна села по другую сторону и также старалась удержать его, целовала ему руки. Он смотрел на все равнодушно. Тата не знала еще, что означает желание уйти. Когда Тата встала и вышла на минуту из комнаты, то он сказал твердо:
— Ну, Натали, не удерживай меня более, пусти.
— Куда же ты хочешь идти? — спросила она.
— Я хочу уехать только отсюда.
— Подождем, мой друг, до утра, — ответила Наталья Алексеевна. — Ольга и Лиза еще спят, а как проснутся, мы поедем все вместе.
— Нет, — возразил он, — до утра мне ждать нельзя. Да и зачем брать Лизу? Ведь мы никуда не едем. Пусти же меня.
— Нет, одного не пущу, возьми и меня с собой.
— Дай руку, если хочешь. Пойдем и предстанем перед судом господа.
Когда бред усиливался, он кричал кому-то наверх:
