— Monsieur, arrêtez l'omnibus, je vous en prie, ou une voiture à quatre places. Pardon, Madame, que je ne me lève pas, j'ai des jambes rhumatismales. Pouvons-nous profiter de votre voiture, Monsieur, cela ne vous fâche pas?[97] Пусти меня, Натали, никто не хочет приехать последним.
— Подождем Лизу, — сказала Наталья Алексеевна.
— Нет, не удерживайте меня. Я боюсь, чтобы Ольга и Мейзенбуг не сделали скандала, тогда весь Париж узнает, им нечем будет платить. Надо поскорей взять омнибус.
И он кричал сильным голосом:
— Arrêtez-vous pavillon Rohan 249[98].
Он продолжал разговор с каким-то господином, сидящим наверху.
— Monsieur, me voyez vous de là haut, moi je vous vois très bien d'ici[99]. Какие огромные агенты теперь, я давно его знаю, ездил с ним в омнибусе.
Затем он стал просить шляпу. Наталья Алексеевна отвечала, что шляпа в шкафу. Тогда он стал собирать одеяло и делать форму шляпы. Руки у него дрожали. Он передал одеяло Наталье Алексеевне, говоря:
— Натали, держи. Я возьму наши вещи и пойдем. Возьмем с собой Тату. Я готов.
Затем он опять требовал омнибус или карету. Дыхание становилось все труднее и труднее, слова менее ясны, он перестал говорить.
Время было за полночь.
Вероятно, жажда его мучила. Он несколько раз хотел взять в рот одеяло.
Наталья Алексеевна поняла, что он хочет пить, и сказала Тате:
— Дай ему выпить с ложечки.
Раза два Александр взял охотно, потом не мог или не хотел.
Он дышал все тяжелее и тяжелее. Моно помог положить его повыше, чтоб он мог легче дышать. Затем позвал Ольгу и Лизу, которые также спать не могли.
Все стали кругом его кровати. Тата держала
— C'est fini[100], — сказал Моно.
Дети, рыдая, выбежали в другую комнату. Моно привел Лизу к Наталье Алексеевне. Она погладила се по голове и поцеловала. Она думала о Тате и как будто забыла обо всех, потом вскрикнула:
— Герцен умер! умер Герцен!
Слова эти звучали дико ей самой. Она обняла Лизу, говоря:
— И навсегда мы одни.
Тата бросилась к ним, обняла, прижала их к сердцу и сказала:
— Я никогда вас не оставлю.
В начале 1870 года однажды вечером чувствовала я какую-то неопределенную, тревожную тоску и желание читать «Московские ведомости», которые почему-то в этот день замедлили мне принести. Нетерпенье мое читать их дошло до того, что я послала горничную к соседям нашим Дараган с просьбою прислать мне газеты, если они их получили и прочитали. Спустя несколько минут девушка подала мне «Московские ведомости», развернутые, по-видимому, на том самом месте, которое читали, и первое, что мне бросилось в глаза, была публикация о кончине Александра Ивановича Герцена в Париже, Rue Rivoli, № 17[101]{4}.
Я не верила глазам своим. Руки у меня дрожали до того, что я то опускала газету на стол, то снова брала в руки и перечитывала объявление. Не ошибка ли, не шутка ли, думала я, перечитывая объявление, перелистывая газету. Горячие слезы катились из глаз моих, и тысячи воспоминаний воскресали в душе.
Детьми и отроками входили мы в жизнь, взявшись за руки; полные восторгов вступали в юность.
Потом широко расходятся пути наши, но взгляд мой на него, но чувства мои к нему остались те же.
Да будет мир душе твоей, Саша, говорила я вся в слезах; юная жизнь твоя так светло вплеталась в мою простую жизнь, что, начав писать мои воспоминания в годы несчастия как спасение от нестерпимой боли души, я не могла миновать тебя. На пороге жизни ты встретился мне младенцем и ребенком, среди игрушек и баловства; отроком — с открытой шеей и книгою в руках; юношей— с стыдливым взором и огненной речью. Ты держал надо мною венец в церкви; вместе со мной принимал последний вздох моего Вадима, вместе со мною плакал. Будь же помянут мною и жаркими слезами, и теплой молитвой, и всепримиряющим словом любви.
Эта глава, как и следующая, в PC не печаталась. Обе они были написаны для отдельного издания третьего тома. Пассек, очевидно, хотела этим придать новому тому своей книги большую самостоятельность и композиционную цельность. Для этого ей и понадобились вводные главки, материал для которых пришлось заимствовать из известного уже читателю второго тома «Из дальних лет». Настоящая глава частично совпадает с началом главы 43 «За границей».
{1} Эпиграфы из стихотворения Огарева «Я наконец оставил город шумный…» (1856): первый — из пятой строфы, второй — из второй строфы.
{2} Пассек выехала с сыном Владимиром и племянником Ипполитом. Старший сын Александр уехал раньше их.
