Герцог Эпинэ подсадил невесту в седло. Смирная серая лошадка махнула серебристым хвостом и изящно переступила ногами в белых чулочках. Жених ловко вскочил на золотисто-рыжего коня, в седле он был чудо как хорош. Не в седле – тоже.
– Госпожа Арамона, разрешите помочь вам и госпоже Селине? – Реджинальд Ларак красой не блистал, и Луизе немедленно стало его жаль.
– Моя дочь благодарит вас, – торопливо произнесла капитанша, и толстый сын тощего отца торжественно подал руку вцепившейся в кэналлийскую шкатулочку Селине.
Внешности дочери страдания и волнения ущерба определенно не нанесли. Заметь Сэль какой-нибудь благородный рыцарь, он бы незамедлительно пал к ногам прекрасной девы, но благородные рыцари по Талигу не разъезжали, а то, что разъезжало, предпочитало не к ногам падать, а юбки задирать. Неудивительно, что госпожа Арамона была несказанно рада обществу южан и виконта Лара.
– А теперь вы, сударыня, – Ларак не делал различий между красотой и безобразием, – прошу вас.
– О, сударь, – выдохнула Луиза, забираясь в карету, – вы так любезны…
Где сейчас теньентик, возивший ее по городу по приказу Фердинанда? Ушел на север, погиб или где-то здесь? Славный мальчик, жаль, если с ним что-то случилось…
– Вам удобно?
– О да!
Капитанша невозмутимо расправила юбки, стараясь не смотреть на забившуюся в угол дочку. Виконт в карету не полез, а взгромоздился на гнедого, столь же печального, как граф Эйвон.
Что-то пропела труба, хлопнула украшенная молниями дверца, отрезая Луизу от очередного прошлого. Первым тронул коня парень в красном, надо полагать, тот самый Левфож, следом потянулась дюжина солдат. Айрис, прикусив губу, оглянулась… Неужели не знает, что это дурная примета? Что-то сказал Эпинэ, и жених с невестой конь о конь выехали со двора. Реджинальд, болтая локтями, потрусил следом, затем настал черед кареты.
Громоздкая при всем своем удобстве колымага с достоинством миновала сначала одни ворота, потом другие. Копыта застучали по мосту, блеснула темная вода – можно сказать, уехали! Дочь Аглаи Кредон опустила занавески, не желая смотреть на пронизанный холодом город. Осень, год и Круг доживали последний месяц, впереди ждали полумертвый Надор, Зимний Излом и неизвестность. Это ж надо, сорок с лишним лет просидев в курятнике, на старости лет угодить на псарню. А все этот короленыш, причеши его хорек! И Фердинанд… Вольно дурню было ызаргов слушать, вот и имеет! Вместе со всем Талигом.
Луиза со злостью дернула тесемки, вытаскивая проклятое вышивание. Мерзость, а успокаивает. Карету тряхнуло, клубок зеленого шелка свалился на пол, подкатился к ногам дочери, но Селина не заметила. Огромные глаза смотрели в затянутую простеганным атласом стенку. Что она там видит? Выходцев? Королеву? Алву?
– Сэль, – Луиза постаралась вообразить себя распекающей прислугу маменькой, – подними нитки.
Дочка вздрогнула, но клубок подняла.
– Вот, – прохладный изумрудный шарик скользнул в ладонь, кусочек лета среди осени. – Мама, ты опять шьешь?
– Вышиваю, – уточнила Луиза, – и тебе советую. Дорога длинная, а в окна лучше не смотреть.
– Мама, – прошептала дочка, – мама…
– Ну, что еще случилось? – не мать, но мармалюка поправила шпильки и широко зевнула. – Что-то забыла?
– Мама, – простонала Селина, – как она могла?
– Кто, – в самом деле не поняла капитанша, – и что?
– Айри… Она предала Монсеньора. Как ее брат…
– Не говори ерунды! Айри – твоя подруга, ты ее не первый день знаешь. Может она предать?
– Я думала, что нет.
– Вот и дальше так думай, – отрезала госпожа Арамона. – Не считай других хуже себя.
– Но она согласилась… Приняла браслет.
– Тебе нравится Робер? – голоском Аглаи Кредон вопросила Луиза. – Ты завидуешь Айрис?
– Ой, – выдохнула Сэль, – ты же не знаешь, я… Я люблю другого.
Нечего сказать, удивила. Смешные они, эти девицы, что герцогини, что тесемочницы. В собственную любовь верят, даже если она – дождевой пузырь, а в чужую – только если о ней кудахчут во все горло.
– Любишь другого? – переспросила Луиза. – Ну так выйди из кареты, залезь на колокольню и закричи, что любишь Ворона. А я послушаю.
Дочь испуганно сморгнула длинными ресницами. Ничего не поняла. И правильно, потому что мать несет чушь.
– Селина, – решительно произнесла госпожа Арамона, – нам в Надоре будет невесело, но Айрис придется хуже всех. Она больна, она в ссоре с матерью и братом. Ты – ее подруга, так не добивай ее. И не заставляй оправдываться. Захочет – сама все расскажет. Нет – значит, так надо.
Селина кивнула. На тоненькой шейке белел жемчуг, тот самый, в котором ее представили ко двору. Память о Кончите, но в Надоре дочери дуэньи лучше драгоценности не носить, даже те, что подарила Катарина. В Надоре придется стать серыми и пыльными. Ей и стараться не нужно, только молодость и красоту под линючими тряпками не спрячешь. Луиза отложила мешок с шитьем и пересела к Селине. Карету опять тряхнуло, и капитанша едва не свалилась на дочь. Та хотела что-то сказать, но промолчала. Кучер заорал то ли на лошадей, то ли просто так, громко и настойчиво забил колокол, запахло дымом.
