– Тогда устройте пирушку по всем правилам, – распорядился генерал. – Бруно сегодня-завтра точно провозится, чтоб к этому времени по Лауссхен только мыши бегали!
– Будет исполнено, – рявкнул служака и замолк, с собачьим ожиданием глядя на начальника. Ариго хмыкнул и прямо под синим гусаком начертал предписание интенданту выкатить к вечернему ужину «достаточное количество молодого вина». Окрыленный капрал умчался ловить последних кур, а Жермон взялся за горячее варево, но проглотил лишь пару ложек. На сей раз генеральское уединение нарушил барон Райнштайнер.
Бергер был хмур, подтянут и держал на руке зимний плащ.
– Едете? – Жермон отложил ложку и поднялся. Они с Ойгеном третий день были на «ты», но Ариго то и дело об этом забывал. В отличие от Райнштайнера.
– Отбываю в резиденцию регента, – пояснил барон, аккуратно кладя плащ на сундук, – хочу попрощаться и пожелать тебе успеха в исполнении задуманного маневра.
– А пообедать не хочешь? – Жермон вытряхнул на стол пирожки, освобождая миску. – Рудольф терпеть не может, когда голодают без особых на то причин.
– С удовольствием пообедаю в твоем обществе, – гость сноровисто снял с ближайшего стула всякую всячину. Он ничего не сказал, но Жермон мысленно поклялся на новой квартире использовать стулья исключительно для сидения.
– Собираешься вернуться, – золотистый бульон генерал разделил по-братски, – или останешься при регенте?
– Если не последует иных приказаний, – барон взялся за пирожок, – я рассчитываю через некоторое время встретить вас в окрестностях Доннервальда.
– Был бы рад, – совершенно искренне произнес Ариго, – но для начала нужно убедить Бруно как в нашем уходе, так и в том, что мы идем на Олларию. Кстати, будь моя воля, это было бы вторым из того, что я бы сделал. После боя в Гельбе.
– Это делает честь твоему сердцу, но не твоему уму, – объявил Райнштайнер, налегая на пирожки, – а наш обед делает честь повару и интенданту.
– Скажи спасибо дриксам. Все, что не удастся вывезти или хотя бы сожрать, придется сжечь. Эта курица – лишь первая из жертв новой войны и последняя из отпущенных нам радостей.
– Ты пишешь стихи? – с каменным лицом уточнил бергер. – Если да, не надо их читать, пока мы едим. Я не люблю поэзию с детства.
– Меня пугает наше единодушие, – хмыкнул Жермон, разрывая невольную жертву его величества Готфрида напополам.
– А меня пугает положение в центре страны, – Райнштайнер шуток по-прежнему не понимал и понимать не собирался. – Я совершенно не нахожу причины, вынудившей Первого маршала Талига сдаться, и еще меньше могу объяснить, что побудило его покинуть Урготеллу. Я представляю, чем руководствуется Дриксен, поэтому здесь я спокоен, но я не в состоянии понять, как человек со столь безупречной репутацией, как герцог Алва, совершает противоречащий здравому смыслу поступок. Я сказал что-то смешное?
– Прости, – смешливость не то свойство, которым можно злоупотреблять при дружбе с бергерами, – меня поразило, что ты назвал Алву человеком с безупречной репутацией.
– Но это так, – в голубых глазах не было ни тени смеха. – Первый маршал Талига не проиграл ни единой военной кампании и ни разу не принял решения, впоследствии себя не оправдавшего. То, что он делает, всегда разумно, достаточно вспомнить летнюю кампанию 387 года.
– Ты имеешь в виду убийство Карлиона? – на всякий случай уточнил Жермон.
– Разумеется, – подтвердил бергер. – Положение требовало немедленного вмешательства, генерал Карлион этому препятствовал, его следовало устранить. Передай мне соль, пожалуйста…
– Прошу доложить его величеству, – скучным голосом произнес Робер, – что прибыл герцог Эпинэ.
– Его величество занят, у его величества ее высочество, – обрадовал черный гимнет. Кажется, он был из полка Рокслеев, а может, и нет. «Нет, гимнет, сонет…» И почему он не пишет стихов?
– В таком случае доложите его величеству, что его высокопреосвященство Левий, приняв исповедь у Августа Штанцлера и Фердинанда Оллара, проследовал в свою резиденцию. Герцог Алва, будучи убежденным олларианцем, от исповеди отказался. Его высокопреосвященство просил передать, что готов принять его величество вечером.
Вообще-то Левий называл сюзерена высочеством, и Роберу было отнюдь не очевидно, что агарисец, полюбовавшись на Багерлее, захочет видеть Альдо Ракана королем. Новый кардинал не был святым, как злосчастный Оноре, но еще меньше он был комнатной собачонкой. Клирик носил эмалевого голубя, но зубы у него были львиными[37].
– Мое почтение, Эпинэ, – Дэвид Рокслей в кирасе со Зверем сошел бы за участника мистерии, если б не злость в покрасневших глазах. – Я хотел бы с вами поговорить о цивильном коменданте.
– Вряд ли вы скажете мне что-то новое, – и то, чего я не говорил Альдо, – зато я могу вас порадовать. Его высокопреосвященство отказался благословить Айнсмеллера.
– Я уже слышал, – капитан гимнетов невесело улыбнулся. – Если так пойдет и дальше, я стану эсператистом. А что Вешатель?
– Был неприятно удивлен. Надеюсь, это только начало, кардинал кажется человеком настойчивым.
