– Уходите! – услыхал собственный голос Робер. – Это понсонья… Ею нельзя долго дышать.
Откуда он это знает? Неважно, главное, знает.
– Это яд? – взвизгивает кто-то, кажется, Ванаг. – Яд?
– Яд, – подтверждает Спрут. – Мориски пользуются цветами понсоньи при бальзамировании. Запах держится несколько дней.
– Выходите, – бросает сюзерен. – Быстрее!
– Мой король, – конечно же, это Ричард, – я не уйду раньше вас.
– Уйдешь, это приказ!
Первым на лестнице оказался, само собой, Кавендиш, кто был вторым, Робер не заметил. Голова кружилась, волосы трепал горький ветер, били в землю рогатые молнии, и несся, несся к черной башне золотой осенний жеребец.
– Робер! – Альдо? Чего ему надо? – Идем, все уже наверху.
– Как скажешь, – кивнул Иноходец, поднимая глаза. Синеглазая путница исчезла. На потолке проступали темные пятна, напоминавшие грубо намалеванную пегую лошадь.
– Закатные твари! – сюзерен обо что-то споткнулся и отбросил помеху с дороги. Глухо звякнуло, Робер зачем-то обернулся. На потускневшем мраморе валялась ржавая подкова.
– Жить можно только в море, – объявил Ротгер Вальдес и поправил шляпу. – Воистину моим полупредкам есть за что ненавидеть дриксов.
Вдоволь нарыскавшаяся по заливу «Астэра» возвращалась в Хексберг. За кормой бушевал закат. Солнце наполовину ушло за горизонт, зато оставшаяся половина разрослась чуть ли не вдвое. Тревожный багряный свет превращал колышущуюся воду то ли в вино, то ли в кровь.
– Есть такая песня, – кивнул Вальдес. – Будь я в бо́льшей степени марикьяре, а еще лучше – кэналлийцем, я бы ее пел. Если бы у меня был слух.
На закате нельзя загадывать о будущем, на закате нельзя никому верить, в закат нельзя смотреть. Раньше это казалось Луиджи глупостью, но умирающее солнце заливает душу кровью…
– Ротгер, – уходящий в море алый диск одновременно тянул к себе и отталкивал, – почему на талигойском флоте столько марикьяре?
– Они рождаются моряками, причем драчливыми, – охотно объяснил вице-адмирал, – куда еще их девать? Да и дрикс среди марикьяре как корова в табуне. Не затесаться, приходится издали глядеть. Ты не представляешь, сколько здесь рыбаков и торговцев осенью крутилось. Один аж в военную гавань с дыркой в борту заполз. Кэцхен[40] его, видите ли, трепанула, морду гусиную… Много чести!
– Значит, мои офицеры по кабакам не зря болтаются, – попытался улыбнуться Джильди. – Варотти – тот уже сам поверил, что видел Альмейду на Марикьяре.
– Вот и молодец, – одобрил Вальдес, его лицо стало вдохновенным. – Ты только представь. Вот негоциант, добрый, славный человек, возвращается в Метхенберг, целует жену и двух румяных детишек, мальчика и девочку. Возможно, даже близнецов… Он надевает новые башмаки, преклоняет колени перед Создателем и отправляется к господину адмиралу цур зее. А возможно, к господину вице-адмиралу Бермессеру или господину генералу Хохвенде. Доброго негоцианта проводят в кабинет, и он, волнуясь, пересказывает слова своего фельпского собутыльника. Альмейда зимует на Марикьяре, в Хексберг только Бешеный, то есть я, но эскадра будет драться.
Гарнизон будет драться. Горожане и те будут драться. Мы понимаем, как тяжело нам придется, но мы не отдадим родной земли, то есть воды, даже если придется в нее лечь. Пусть нас мало, но мы не отступим!
Наш добрый негоциант слышал все своими ушами и видел своими глазами. Как ты думаешь, после такого дриксы станут лазить по кустам в поисках собаки или сразу шмыгнут в курятник?
– Шмыгнут, – решил Луиджи и спросил то, что давно собирался: – Хоть ты мне скажи, как «гусей» правильно называть, дриксы или дриксенцы?
– Для талигойцев они дриксенцы, то бишь подданные кесаря, – если Вальдес и удивился вопросу, то вида не показал, – а для себя самих и бергеров – дриксы. Это больше, чем вражда… Куда там эсператистам и олларианцам!
– Почему? – солнце все еще не желало заходить. Наоборот, оно словно бы приподнялось и стало еще больше. – Чего они не поделили?
– Был бы здесь мой родственник Вейзель или, того страшнее, моя тетушка, – Вальдес в притворном ужасе закатил глаза, и фельпец не выдержал, хихикнул, – ты бы погиб под обрушенными на твою голову «гусиными» прегрешениями. Бергеры не забывают ничего. Это у южан месть на клинке: смыл и забыл, у северян она – в костях. Не вытащишь.
– Расскажешь? – Это не первый закат, который он видит и не последний, почему же так тошно?
