– Мы победим, – это все, что он может сейчас сказать, – обязательно победим.
Дуглас пожал плечами, Удо улыбнулся, но как-то невесело. Принесли факелы. По белому мрамору заплясали рыжие отблески, сумрак съежился, прижимаясь к куполу и высоким окнам, и вместе с ним растаял галдеж, ведь истинная красота лишает дара речи.
Юноша смотрел и не мог насмотреться на два ряда белых колонн, разделенных легкой серебристой решеткой. Еще одна решетка, бронзовая, повыше и помощней, делила храм на две неравные части. Золотистый живой свет играл в стеклышках витражей, оживляя причудливо сплетенные растения, ласкал коленопреклоненные статуи, дробился в хрустале светильников.
Волшебство не убили даже полусгнившие-полузасохшие лилии, свисавшие из мраморных ваз. Мертвые цветы были единственным, что напоминало о смерти. И о победе.
Снести этот храм, как Фабианову колонну, было бы кощунством. Недопустимо поднимать руку на чудо. И тем более недопустимо, чтобы среди почти Рассветной красоты покоилось зло.
– Жаль, – прошептал Темплтон, глядя в глаза светящейся тоненькой девушке с длинной косой, – как жаль…
– Это морисское стекло, – пояснил кто-то сведущий, стоящий рядом, – а за ним зеркало.
Стекло… Наша жизнь – тоже стекло, так просто разбить. Ричард смотрел на застенчивую девушку в синем платье и видел не блудливую лицемерку, а Катари. Именно такой была дочь графа Ариго до погубившей ее свадьбы. Художник вряд ли знал правду о жене Франциска, потому что «кистью солгать невозможно». Мастер и не солгал, просто, изображая умершую, он рисовал еще не родившуюся. Уж не эта ли икона вдохновила безвестного вывесочника из «Талигойской звезды»? Очень может быть, хотя как бы мазила попал в открытую лишь для избранных церковь?
– Прошу простить мою задержку, – голос Альдо ворвался в золотистый сон, возвращая Ричарда в набитую людьми зиму, – пришли важные известия из Дриксен. Видимо, сегодня или завтра войска кесаря вступят в Южную Марагону.
– Замечательная новость, – с чувством произнес прибывший из Агариса Арчибальд Берхайм, – просто замечательная.
– Марагона по праву принадлежит Дриксен, – добавил Энтал Кракл.
– Осталось объяснить это марагам, – хмыкнул Темплтон, – я уж не говорю про бергеров.
– Тише, Дуглас, – шикнул Удо, – Кракла вы можете причесать и попозже.
– Господа, – поднял руку сюзерен, – нам предстоят не самые приятные полчаса, но святилище, помнящее первых императоров Талигойи, должно быть очищено от скверны. Костям узурпатора и блудницы здесь не место. В день Весеннего Излома под этими сводами упокоится Алан Окделл. Алан Святой, эорий, отомстивший за своего владыку.
Повелители Скал всегда были верны Раканам. Другие предавали, колебались, отступали, но верность Окделлов была надежна, как сами скалы. Ричард, герцог Окделл, подойди ко мне!
…Это было словно во сне: горящие факелы, взволнованные лица, тяжесть шпаги на боку. Ричард Окделл шел к своему сюзерену, и рядом с ним незримо шли его отец, дед, прадед… Здесь, в древнем храме, замыкался Круг, уходили в прошлое поражения, рассыпались прахом обиды. Повелитель Скал преклонил колено перед своим государем, но Альдо Ракан рывком поднял юношу и крепко обнял:
– Да свершится высшая справедливость. Мы не мстим, мы воздаем по заслугам. Да пребудет в смерти и посмертии с каждым то, что он заслужил. Так и будет!
– Так и будет, – повторили губы Ричарда, – так и будет…
Присланные Айнсмеллером рабочие ломали решетку. Кувалды вразнобой били по стонущему металлу, разбивая вплетенные в побеги дикого винограда буквы «О» и «Ф», а Повелителю Молний сквозь плачущий звон слышался неровный конский цокот.
Широкоплечий здоровяк с размаху саданул по бронзовому перекрестью и не рассчитал. Кувалда прошла сквозь почти невесомую паутинку и врезалась в алтарные врата. Хлынул разноцветный стеклянный дождь, разлетевшиеся брызги-осколки впились в лицо, руки, шею разрушителя, и он с воем свалился на мгновенно покрасневший пол, сбив мраморную вазу. Отвратительно запахло гнилой водой и еще чем-то сладковатым и тошнотворным, зеленая жижа растекалась, мешалась с кровью и иссохшими лепестками, подступала к самым ногам.
Робер отшатнулся, медлительный цокот стал отчетливей, алый прозрачный лепесток полоснул по руке незадачливого гимнета, еще один, бледно-розовый, впился в щеку Кракла, только что отпустившего изящнейшую шутку на предмет святости Октавии. Стонущего графа увели под руки, рабочего пришлось уносить, кровь из располосованной шеи била фонтаном, заливая не успевших отскочить эориев и ординаров. Кто-то тихо ахнул. Робер покосился на Альдо: сюзерен стоял, сжав губы и глядя прямо перед собой, словно ничего не случилось. Так вышло, что Иноходец с Айнсмеллером оглянулись одновременно, лицо красавца-вешателя было вдохновенным, словно у менестреля или художника, тонкие ноздри раздувались, глаза блестели…
– Ваше величество, – цивильный комендант часто и неровно дышал, – прикажете продолжать?
– Продолжайте!
