Собаки Марселя и впрямь любили, даже левретка Марианны, обожавшая хватать поклонников хозяйки за ляжки. Собачьей причуде Валме и был обязан своим успехом у прелестной баронессы. Предыдущий покровитель Марианны во время визита в спальню красавицы пострадал от зубок Эвро и потребовал изгнания злодейки. Баронесса горестно вздохнула и изгнала любовника. В тот же вечер Марселя навестил господин Капуль-Гизайль и передал приглашение, каковое было немедленно принято. Позже Марианна говорила, что милая Эвро не пощадила себя ради счастья любимой хозяйки.
– Я не знаю собачьего слова, – с достоинством произнес Валме, – просто я обаятелен и галантен.
Шеманталь прыснул и исчез. Надо полагать, побежал делиться. За семь дней пути адуаны возлюбили салонные разговоры, но иной любовью, нежели благородные дамы. Стоило Марселю произнести нечто куртуазное, раздавалось счастливое ржанье, а новенькое словцо передавалось из уст в уста. Валме, как мог, радовал новых приятелей, но запас утонченностей таял не по дням, а по часам.
– Эй, – заорали от костров, – поспевает!
Котик насторожился и вскочил с громким, растерянным лаем, перешедшим в вой. Алая небесная полоса рванула вверх, разворачиваясь, словно багровое знамя, и уперлась в слизнувшую звезды облачную гряду.
– Вот она! – выкрикнул Шеманталь. – Вот!
Самозабвенно взвыл Лово, налетевший с востока ветер взбудоражил мертвую траву, понесся дальше, туда, где на багровом бархате чернела зубчатая башня, над вершиной которой висел алый диск.
– Жабу их соловей, – полковник Коннер ухватил своего волкодава за ошейник. – Третий раз! Может, хватит…
– Она все-таки есть, – пробормотал Валме, разглядывая выросшую в холмах сказку, над которой кружилось откуда-то взявшееся воронье.
– А то, – откликнулся Коннер, – нет, ну третий же раз!
– Придержи Котика, – Марсель пихнул скулящую псину Шеманталю, – я сейчас!
Глупая зверюга вырвалась, и побежала следом, за ногу зацепилась какая-то петля, запахло горелым. Если это мираж, труба ничего не изменит, а если нет? Труба, на удивление, оказалась в первой же сумке. Марсель припал к окуляру и едва не завопил. Башня стала ближе, она не дрожала, не расплывалась, а на верхней площадке меж потрепанных непогодой зубцов кто-то стоял. Валме видел четкий стройный силуэт, без сомнения, мужской.
Человек – хозяин? узник? страж? – поднес руку ко лбу, вглядываясь в даль. Что можно разглядеть в закатном пламени? Небо прочертили длинные крылья, хищная птица опустилась на каменный зубец и замерла. Незнакомец тряхнул головой и отступил в глубь площадки, сливаясь с темнотой…
– Валме, – Бадильо вынул из рук Марселя трубу. – Позвольте мне!
– Прошу вас, – вежливо ответил язык виконта, – тем более она ваша.
Башня вновь стала далеким черным столбом с резной верхушкой. Если ее можно разглядеть, то до нее можно доскакать, только есть ли в ней дверь? Добраться до цели и не суметь войти – что может быть обидней?
– Не к добру это, – предрек кто-то грубый и встревоженный, – как есть не к добру!
– Ой, матушки, красота-то какая!
– Не бойсь, продеремся.
– А куда деваться-то…
Черная стая над башней бестолково заметалась, прошивая небо корявыми стежками. Алый диск задрожал, побежали неистовые сполохи. Багряное, оранжевое, желтое… Обезумевшим изумрудом вспыхнула незнакомая звезда, вздрогнула, покатилась вниз. Небо расцвело чистой весенней зеленью и погасло, лишь взметнулся вверх рыже-красный фонтан, опал, растекся по горизонту… Башня исчезла, остались ночь и ветер.
– Полковник, – покаянно вздохнул Марсель, – прошу меня простить. Я залез в ваши вьюки.
– Ерунда, – отмахнулся Бадильо. – Вы видели наверху человека?
– Видел, – подтвердил Марсель. Красный пояс сужался, таял, а над ним лучился одинокий Фульгат… Какой же он сегодня яркий!
Солнце наконец зашло. Там, где оно исчезло, клубилось остывающее облачко. Сумерки из алых становились лиловыми, только у входа в залив, разделяя небо и море, тянулась красная полоса. На ее фоне чернели силуэты сторожевых фрегатов.
– Ты, наверное, счел меня суеверным, – негромко произнес Луиджи, – но, пока оно не село, я едва не рехнулся.
– Ты рехнулся, – утешил Вальдес. – Ни один человек в здравом уме не станет слушать про варитов и агмов, если он, конечно, не бергер. Но день и вправду был дурной.
– Ты о чем? – Красное небо больше не держало за глотку, можно было думать, слышать, слушать.
– Я родился в Хексберг, – Вальдес посторонился, давая дорогу матросу с фонарем, – да еще на Весенний Излом. Здешние ведьмы меня любят, а я их… Они хорошие девочки, наши ведьмы, если их баловать, но сегодня им было плохо.
– Теперь сошел с ума ты? – предположил фельпец. Проснувшийся ветер наполнял паруса «Астэры», берега и горизонт исчезли, остались только звезды и прибрежные огни.
– Я дееспособен, – с достоинством произнес Ротгер. – При случае спроси моего друга Вернера или моего дядюшку Вейзеля, они подтвердят. Просто я все время забываю, что ты из добродетельного Фельпа, где никогда ничего не происходит.
