Ричард бросился к Альдо, стоящему над гробницей узурпатора. На мраморе было высечено одно-единственное слово: «Франциск». И все. Ни герба, ни девиза, ни хотя бы фамилии.
– Это больше, чем наглость, – глаза сюзерена сузились, – но меньше, чем величие. Ломайте.
То ли рабочие правильно взялись за дело, то ли надгробие было легче верхней плиты, но потребовалось всего несколько минут, и крышка с грохотом свалилась на серебристый пол, обнажив полуистлевшее знамя, на котором лежали меч и шлем. Альдо чуть приподнял бровь, и Айнсмеллер, отбросив старое железо, сорвал черно-белую тряпку, покрывавшую простой темный гроб.
– Открывайте.
Несколько ударов – и казавшаяся незыблемой крышка распалась на несколько обломков. Альдо, железной хваткой стиснув плечо Дика, подался вперед. Юноша потянулся за сюзереном и перевел дух одновременно с облегчением и разочарованием. От марагонца остался лишь прикрытый блеклыми лохмотьями костяк. Дикон видел золотую цепь, какие-то пряжки, остатки волос, и все… Нет, не все, под правой рукой сквозь бурую, жирную пыль что-то блестело.
– Он в самом деле был ранен в лицо, – Альдо указал на череп. Ричард пригляделся и увидел на челюсти какие-то борозды и наросты.
– Ваше величество, – Айнсмеллер смотрел на замеченный Диком предмет, – шкатулка!
– Действительно, – согласился сюзерен. – Любопытно, с чем узурпатор не смог расстаться даже после смерти?
Цивильный комендант потянулся к вещице, но Ричард его опередил, выхватив из-под мертвой руки нечто, оказавшееся плоским лаковым футляром. Лишившаяся опоры кисть с пыльным шорохом отвалилась от костяка.
– Благодарю, герцог, – улыбнулся Альдо, – сохраните эту вещицу, ею мы займемся позже.
То, что некогда было Франциском, бросили в грубый холщовый мешок. Туда же отправились шлем, меч и расползшееся под руками Айнсмеллера знамя. Эории и ординары великой Талигойи толпились вокруг опустевшей гробницы, норовя то ли заглянуть внутрь, то ли попасться на глаза сюзерена. Перед глазами Робера маячила спина Кавендиша, пытавшегося оттеснить Берхайма, а сбоку сопел Ванаг и картавил и хихикал Карлион. Ызарги доползли до Олларии и занялись любимым делом, а именно пожиранием трупов.
Эпинэ отвернулся: если б не Айрис, Наль и Ворон, он бы не выдержал, сбежал вслед за Дугласом, который может позволить себе хлопнуть дверью. Хорошо быть свободным от всего и от всех, но от полной свободы до смерти меньше шага.
Что-то громко сказал и первым захохотал над собственной шуткой Ванаг, и Робер торопливо отступил к колодцу. Первый маршал Талигойи подозвал гимнета, и тот опустил факел вниз. Маслянисто блеснула темная вода, а потом Роберу рядом с собственным отражением почудилось чужое лицо, обрамленное черными локонами. Иноходец вскинул голову и едва не закричал – со свода в колодец смотрела
Если фрески на лестнице восхищали своей тонкостью и соразмерностью, то эта казалась живой, и как же она походила на герцога Алва, только в широко распахнутых синих глазах не было ни злости, ни вызова. Только обреченность.
– Гегцог Эпинэ, – стоило спастись от чудовищ и промчаться звездной дорогой, чтобы вновь услышать «Каглиона», – где же вы?
У женщины на потолке те же темные, обметанные болью губы, что и у Ворона. Неужели и это чудо видно всем?
– Эпинэ, вы нам нужны. – Альдо! Надо идти и смотреть. Лэйе Астрапэ, есть вещи, которые нельзя вынести, но не вынести нельзя еще больше. Иноходец поправил перевязь и улыбнулся.
– Вы заметили, какой тут колодец? Я даже растерялся.
– Надо будет взглянуть, – кивнул Альдо. – Айнсмеллер, я жду!
…Кипарисовый гроб Октавии был отделан пластинами слоновой кости, которые украшали тончайшие гравировки. На крышке чудом уцелел букет иссохших лилий. Нет, не уцелел, прозрачные лепестки посерели, съежились, рассыпавшись серебристой пылью, но морисский кипарис пережил века и был по-прежнему крепок. Рабочие подняли массивную крышку с трудом. Взметнулся клуб благовонной пыли; пряный, горький аромат кружил голову, заставляя отступать. Кто-то задыхался, кто-то оглушительно кашлял, сбоку от Робера раздался шум – Арчибальд Берхайм потерял сознание и рухнул прямо на мраморный пол.
