– И все же вы недооцениваете угрозу, – Сарассан не собирался слушать про проценты за острова, у него была своя песня. – Друзья мои, вы еще так молоды! Вы не задумываетесь, кто веками жил с нами бок о бок, подтачивая сами устои существования Талигойи, я же этому посвятил всю жизнь.
Чему? Подтачиванию? Не ты один. Все мы в меру сил грызли чужой ствол, но перегрызли его не агарисские проглоты, а Люра с гоганами.
– Если вы читали мои труды, – не отставал борец со вселенским злом, – то вы должны помнить Франимские поучения.
– Увы, нет, – едва не взвыл Робер. – Я – человек военный, история и философия мне непонятны.
– Я пришлю вам свои «Комментарии к Антинахию», – пообещал Сарассан. – Маршал Талигойи должен знать, с какими врагами ему предстоит иметь дело.
– Он знает, – заверил Борн-Гонт, хватая Эпинэ под локоть.
– Нет, – поднял палец Сарассан, – вы не можете знать всей широты заговора. Мы смеемся, разговариваем, пьем за победу, а среди нас снуют враги. Они ловят каждый наш вздох и ждут своего часа, чтобы ударить.
Один, по крайней мере, точно снует и ждет, и этот один – Первый маршал Талигойи собственной персоной.
– Господа, – возвестил вынырнувший из Морисской галереи Арчибальд Берхайм, – пока мы ждем его величество и ее высочество, нас осчастливит своей новой балладой барон Дейерс. Она написана к сегодняшнему дню, и мы будем первыми, не считая вдохновлявшего барона гения, кто услышит эту вещь.
Многосмертный Дейерс с лютней наперевес вылез вперед. Он был по-прежнему уныл, но сменил потрепанный камзол на роскошный придворный туалет. Барон щипнул струны и объявил:
– «Песнь Победителя».
Робер возвел очи горе́. На потолке золотоволосый охотник обнимал юную поселянку. Им было хорошо, они не слушали Дейерса.
затянул менестрель, –
Эта баллада была новой. И тухлой, как прошлогоднее яйцо, потому что барон, по своему обыкновению, очередной раз обезглавливался, вешался и изгонялся на пару со всеми спасителями отечества. Начал он, как водится, с Эктора Придда и Эрнани, затем пришел черед Окделлов.
выл Дейерс, –
Реджинальд уже в Надоре, праздники виконт встретит с родными, а завтра или послезавтра отправится к Савиньяку. Значит, через месяц придет ответ. Может, и раньше, но лучше просчитаться в хорошую сторону, чем в плохую. Месяц он выдержит, месяц – это недолго.
Конечно, не можешь! Разве взмахнешь мечом, когда ты связан по рукам и ногам и висишь вверх ногами? Мечом, секирой, шпагой, оглоблей и метлой сподручно махать в изгнании, но в изгнании барон оружием не баловался, предпочитая оплакивать стонущую под ярмом родину издалека и над бутылкой.
Какого короля защищал предавший всё и вся Поль Пеллот и можно ли пасть, будучи повешенным, Дейерс не сообщил. Не до того было:
Робер снова уставился на потолок, но на этот раз не помогло. Бароний вой заполнял все вокруг, словно во дворце за каждой дверью и под каждым диваном пряталось по страдальцу с дребезжащей лютней. Страдальцы вопили, как их казнят и изгоняют, а Робер не мог сделать ни того, ни другого, хоть и хотел. До рези в глазах и кома в горле, а Дейерс не унимался.
– для вящей убедительности радетель за отечество не просто грохнул по струнам, но топнул ногой, –
Это было последним, что услышал Робер. Последним, что он увидел, стали выпученные глаза менестреля, желтоватые, в красных прожилочках, и блестящий от ужаса нос.
Выжженную степь бьют янтарные копыта, рычит гром, рвут закатное небо когти молний и высится, растет на горизонте увенчанный алым шаром черный столб. Как до него далеко и как близко.
