Что-то просвистело у самого виска, что-то упало под ноги прянувшему в сторону коню. Или кто-то? Дождя нет и не будет, лишь жара, грохот и скачка навстречу тому, от чего все бегут. Лицом к лицу на последнем рубеже – вот для чего ты рожден, а остального просто нет. Ни белого, ни черного, ни дурного, ни доброго. Твое место там, где небо сходится с землей, а закат с ночью.
Золотом сверкнула, разрывая багровый мрак, умирающая звезда, покатилась вниз, оставляя гаснущий след, за ней понеслась еще одна, безнадежно пытаясь догнать. Одичавший ветер швырнул в лицо пригоршню пепла, из-за плеча вынырнула, задела щеку горячим крылом черная птица, прокричала что-то непонятное и тут же вздрогнул, забился, как живой, алый шар в черной когтистой лапе.
Из пылающей пасти вынырнул всадник на вороном мориске, понесся рядом, что-то крича. Алый бархат, спутанные черные волосы, лицо залито кровью, ветер уносит слова, ничего не разобрать, не запомнить – только глаза. Синие, злые, отчаянные… В них невозможно смотреть, как на смерть, как на солнце, но он же смотрит! Птицы всё кричат, и тянется, рвется к умирающему сердцу, вскипая пеной, жадная волна. Пламя – пеплом, пепел – льдом…
– Странная песня… Вот уж не ожидал!
Рвущийся струнный звон, кривляющиеся тени, стук копыт удаляется, глохнет, только сердце продолжает стучать. Сердце… Белая фигура без лица, сотни свечей, их свет отливает зеленью.
– Почему я никогда ее не слышал?
Песня? Разве была песня? На Изломе не поют. И не кричат. Разве можно кричать на перевале?
Призрак медленно разворачивается – древняя корона, золотая перевязь, знакомое лицо. Зачем ему перевязь после
– Что у тебя с руками? – Матильда! В первый раз в жизни Робер смог бы назвать ее старухой. – Поранился?
– Нет, – но руки в крови, как глупо.
– Ты зачем Дейерсу нос расквасил? – хмыкнул Альдо. – Певец он, конечно, паршивый, зато от души.
– Врать не стоит даже от души, – Матильда словно спала на ходу, спала и видела кошмар. – Хорошо, что прогнал это недоразумение, но калечиться-то зачем было?
– Не понимаю, – пробормотал Робер, глядя на чужую лютню в собственных руках, – у нее нет струн, а она играла. Как?
Пальцы Эпинэ были изрезаны в кровь, а струны лопнули. Дурная примета, но Робер сам виноват. Зачем было набрасываться на Дейерса?! Бедняга, конечно, не Дидерих и не Веннен, но он нашел нужные, правдивые, справедливые слова.
– Что ты пел? – резко спросил Альдо.
Иноходец не ответил, только взял у Матильды платок и вытер пальцы. Святой Алан, он совсем сумасшедший. Или пьяный. Хорошо, Альдо, увидев, что творит герцог Эпинэ, велел отойти всем, кроме Матильды и Повелителей, хотя Валентину тут делать нечего.
– Робер, – сдвинул брови сюзерен, – о Дейерсе мы поговорим позже, откуда ты взял эту песню?
– Точно не помню, – Эпинэ засунул окровавленный платок за обшлаг рукава, – слышал как-то… От брата.
– Я знаю эту песню, – подал голос Ричард. Вспоминать Ворона не хотелось, но сюзерен ждал ответа. – Герцог Эпинэ спел ее не до конца. В ней еще должно быть о Скалах и Ветрах.
– У Слова Повелителей много куплетов, – раздвинул губы Валентин. – Павсаний пишет, что изначально их было двадцать и один, но все знал лишь анакс.
– Переводы искажают первоначальный смысл, – нахмурился Альдо, – однако Повелитель Молний прав. Сегодня гальтарские песни уместней новых, а радость уместней скорби. Кэртиана начинает новый Круг и Талигойя вместе с ней. Это наш Круг, друзья мои, наш и ничей больше, так что будем веселиться! Хозяин Круга, твое слово.
Дикон вздрогнул. Излом, ночь, зима.
– Господа, – только бы не сбиться, не перепутать и не забыть слова, – Круг замыкается. Дряхлое умирает, вечное возрождается. От Заката до Полуночи – Скалы и Ветра, от Полуночи до Рассвета – Ветра и Скалы! Эта ночь – мост, пройдемте же по нему! Большой зал ждет гостей!
Альдо коротко кивнул и поправил перевязь, на которой следовало висеть другому мечу. Проклятый Фердинанд! Четыре армии и те не нанесли бы сюзерену такого вреда, как распорядившееся реликвией ничтожество.
