Значит ли это, что Валентин пошутил? Спрут-шутник… Смешно само по себе.
– Я так и не понял причину ссоры.
– Дикон ничего не рассказывал, – зачастил родственничек, неужели решил, что Робер Эпинэ станет расспрашивать за спиной Дикона? Да и не знает этот Реджинальд ничего. Эгмонт не делился своими бедами с домашними, Дикон такой же.
– Реджинальд, неужели вы думаете, что я стану выпытывать тайны вашего кузена?
– Нет, – лицо Ларака покрылось даже не девичьим, бабьим румянцем, странное зрелище, – нет, но… Я хотел поговорить о другом. О совсем другом. Я провожу вас до особняка Приддов.
А потом южанам придется тащить увальня назад, хотя время у них, пожалуй, будет. Разговор с Валентином может затянуться, если, разумеется, Спрут не вздумает изображать умирающего.
– Хорошо, едемте. Обратно вас проводят мои люди.
Реджинальд Ларак рассыпался в благодарностях, ему явно не хотелось разъезжать по городу в одиночку. Храбрецом виконта не назовешь, но он готов рискнуть. Ради чего? Робер украдкой глянул на пыхтевшего рядом толстяка. Тюфяк тюфяком, если б не шпага и родовые цвета, сошел бы за лавочника, в лучшем случае за ликтора, но кто сказал, что лавочники – глупцы, а ликторы – простаки?
Услужливый слуга в черной с золотом ливрее распахнул дверь, и Робер увидел Дювье, держащего под уздцы Дракко. Полумориск приветливо фыркнул, Робер рассеянно погладил золотистую морду и вскочил в седло. Солдаты последовали примеру маршала, откровенно радуясь отъезду. Опять ссорились с северянами? Сколько можно!
– Жильбер! – Молодой Сэц-Ариж, которому Карваль скрепя сердце доверил драгоценного «Монсеньора», тоже был хмур. Не отошел после казни?
– Да, Монсеньор.
– Подождем виконта Лара. Он едет с нами, потом вы проводите его назад и вернетесь за мной.
– Так точно, Монсеньор.
Эпинэ надвинул на глаза шляпу, расправил краги перчаток. Слуги распахнули ворота, в глаза ударила свежая позолота. Вепри Окделлов садовыми сонями вцепились в позеленевшие бронзовые лозы. Лэйе Астрапэ, как можно вешать в чужом доме свои гербы?! Хотя жил же Франциск во дворце Раканов, и ничего. Победитель на то и победитель, чтоб получить все… Или сломать шею.
Похожий на капрала конюх вывел гнедого жеребца, вполне пристойного. Наследник Лараков некрасиво, но и не безнадежно, залез в седло и уставился на Робера. Иноходец подавил зевок и шевельнул поводьями. Звонко щелкнули створки ворот, и Эпинэ не удержался:
– Как вы себя чувствуете в новом доме, виконт?
Виконт вздохнул и насупился. Что ж, вздох тоже можно считать ответом. Кавалькада порысила через площадь. Звон подков казался гулким, словно ночью, наверное, от пустоты. Жители столицы предпочитали отсиживаться по своим норам и правильно делали. Эпинэ обернулся к Реджинальду:
– Мы одни, я вас слушаю.
– Монсеньор, – лицо Ларака стало отчаянным, – Монсеньор… Я говорю с вами, потому что моя хозяйка… Моя бывшая хозяйка и другие люди… Я служил в казначействе и жил у мещан… обеды мне приносили из трактира…
Очень трогательно, зато теперь наследник Окделлов нигде не служит и живет в особняке Ворона.
– Сударь, – блеющий толстяк на дорогой лошади выглядел тошнотворно, – я вас не понимаю.
Реджинальд что-то проглотил, видимо, не до конца, так как сглотнул еще разок.
– Сударь, я должен вам сказать… Альдо Ракан принес Талигу и Олларии неописуемые несчастья!
– Что вы имеете в виду? – Робер уставился на собеседника, словно видел его впервые. Услышать такое от сына Эйвона?! Не от Дика, видевшего Варасту и лес Святой Мартины, а от этого хомяка чернильного? Реджинальд истолковал удивление Робера по-своему.
– Я все равно скажу, – выпалил разбушевавшийся толстяк, – а потом можете отдать меня Айнсмеллеру как предателя. То, что вы делаете, это, это…
Ритором кузен Дика был никудышным, слов ему не хватило, а может, он испугался собственной смелости. Робер придержал и так идущего шагом Дракко:
– Сударь, вы можете говорить совершенно свободно. Обещаю, ваши слова дальше меня не пойдут.
– Нет, – замотал головой Ларак и окончательно побагровел, – вы должны сказать. Ваш долг – сказать его величеству…
Он говорит, только Альдо не слышит. Сюзерен живет в придуманной им Ракане и не желает знать Олларию.
– Реджинальд, – вот так смеешься над кем-нибудь, не принимаешь в расчет, а он куда порядочней и смелей тебя, – я говорил с его величеством, и я буду говорить еще и еще, но вы должны понимать…
А что он должен понимать? Что ошалевший от нежданной удачи чужеземный, именно чужеземный, принц со сворой негодяев переломал тысячам людей жизнь? К лету от Альдо останется не больше, чем от прошлогоднего снега, но повешенные не воскреснут, даже если Айнсмеллера разорвать на куски.
– Я понимаю, – пробормотал Реджинальд, – то есть понимал… Я был в Надоре, когда пришли королевские войска, я все видел… Они были грубы, бесцеремонны, но все по закону. Один сержант и капрал… Они изнасиловали двух служанок… Их расстреляли… Был такой капитан Вайспферт, бергер… Он сказал, что Надор – это Талиг, а они не вариты, чтоб мстить женщинам. И расстрелял.
