И начал снова только тогда, когда услышал ее легкое и невесомое: «Приезжай».
Сострадательный Костя вызвался отвезти его в Репино. И тактично уехал сразу же, как только высадил Алексея у нужных тому ворот.
Вся семья Борисовых была, разумеется, в сборе. Дверь Зубову открыла Велимира. Отступила на шаг, пропуская его в прихожую. Лицо у нее было непроницаемое. Бронислав Петрович появился на пороге кабинета, коротко кивнул и снова скрылся, явно не желая пожимать незваному гостю руку. Кутаясь все в ту же шаль, из гостиной вышла Ольга Андреевна, громко фыркнула, даже не поздоровавшись, и тут же, по примеру мужа, ушла обратно. Сердятся. Понятно.
– Молодой человек! – послышался из дальней спальни голос Веры Афанасьевны. – Добрый день. Пройдите, пожалуйста, ко мне. Будьте так добры.
Что ж, старая балерина – единственная, кто помнит о нормах приличия. Возможно, она сейчас оторвет ему голову, но поздороваться – это святое. Алексей скинул куртку и ботинки, уныло прошлепал в сторону нужной комнаты, чувствуя, как прогибаются и скрипят под ногами половицы пола.
Пол тут был деревянный, оставшийся со времен строительства дома, и Зубов почему-то обрадовался, что во время ремонта и перестройки здания его не изменили. Оставили таким, как было при Петре Павловиче. И какое ему дело до этой семьи и их пола? Уму непостижимо.
Бабушка Велимиры ждала его, стоя у окна. В руках она держала тонкую сигарету, вставленную в мундштук, правда незажженную.
– Всю жизнь мечтала курить, но никогда не могла себе этого позволить, – сказала она, поймав изумленный взгляд Зубова.
– Здравствуйте, Вера Афанасьевна.
– Всю жизнь мечтала курить, но балет, в моем представлении, исключает курение. Конечно, мне не нужно было, как Саве, беречь голос, но дыхательная система в моем деле тоже имела огромное значение. Существует целая методика трехфазного дыхания при подготовке артистов балета. Не слышали?
Зубов признался, что не слышал.
– Балерине необходимо дышать ритмично и медленно. И грамотно выдыхать, чтобы избавляться от ненужного отработанного воздуха. Его требуется удалять из легких весь, без остатка, чтобы обеспечить поступление большего объема свежего, насыщенного кислородом. Какое уж тут курение. Рождение и кормление двух детей тоже исключали курение полностью. А потом Петруша болел. Да и вообще, он, как врач, курение никогда не приветствовал, а мне так иногда хотелось. Запретный плод, как известно, сладок.
Она засмеялась, но невесело.
– Сейчас, казалось бы, кури – не хочу. Ни карьеры, ни осуждения Петруши. Так теперь здоровье не позволяет. Вот иногда балуюсь тем, что стою у окна с мундштуком в губах и представляю себя Холли Голайтли.
Признаться, Зубов понятия не имел, кто это. И, разумеется, старая балерина сразу это заметила.
– Стыдно не знать один из самых культовых образов американского, да, впрочем, и мирового кинематографа двадцатого века, созданный непревзойденной Одри Хепберн. Вы что, «Завтрак у Тиффани» не смотрели?
Разумеется, не смотрел. От американского (и мирового) кинематографа Зубов был так же далек, как от живописи. Пожилая женщина вздохнула.
– Ладно, поговорить с вами я хотела совсем не об этом. Мира рассказала мне, что вы ей вовсе не жених.
Зубов внутренне похолодел. Ну вот его и разжаловали. Впрочем, сам виноват. Жаловаться не на кого. Несмотря на то что о своем фиктивном жениховстве он не забывал ни на минуту, сейчас ему стало так больно, как будто невеста и впрямь разорвала помолвку. Не фиктивную, а самую настоящую.
– Признаться, меня это расстроило, потому что вы мне понравились. Да. Я бы хотела сказать, что вы обманом проникли в наш дом, но, насколько я понимаю, обмана никакого не было и из всех обитателей этого самого дома истинную причину вашего появления здесь скрыли только от меня. Странно, очень странно. Я всю жизнь заслуживала большего доверия, знаете ли. Да и на роль убийцы двух человек гожусь в меньшей степени, чем кто бы то ни было. – Зубов изобразил на лице то, что принято называть деятельным раскаянием, и его гримасы не остались незамеченными. – На вас, молодой человек, я не сержусь. Вы меня не знаете, в отличие от членов моей же семьи, которые сочли необходимым держать меня за дуру. Впрочем, на них я не сержусь тоже. Ими двигала забота о моем здоровье и моих нервах. Я никак не могу им объяснить, что гораздо крепче, чем им кажется. Ладно, разговор не обо мне. Вы обидели Миру, Алексей. Это низко – обижать женщину, которая вам доверилась. Как вам вообще в голову могло прийти, что моя внучка может иметь отношение к убийству двух людей? Близких, замечу, людей, один из которых вообще заменил ей деда.
Зубов молчал, потому что эта сцена не предполагала ответных реплик. Да и что он мог сказать в свое оправдание?
– Что вы молчите? – пожилая дама требовательно повысила голос.
