Наиболее вероятным кандидатом в сообщники считался Илья Корсаков – незадавшийся жених Борисовой, ученик Савелия Волкова, один из немногих допущенных в его квартиру и к тому же имеющий ключи от дачи Клима Кононова. Все вместе это выглядело крайне подозрительно.
На разработку Корсакова бросили все основные силы. Исключение составлял лишь Зубов, из-за отношений с Велимирой разумеется. Он прорабатывал версию причастности к убийствам бизнесмена Кононова. Но его отъезд в Китай за день до совершения первого преступления подтверждался данными авиакомпании и свидетельствами людей, отправившихся в командировку вместе с Климом. И внезапная простуда дочери, из-за которой бизнесмен вернулся в Питер на две недели раньше срока, также нашла свое подтверждение у частного доктора, наблюдавшего девочку с рождения.
Похоже, что Кононов действительно говорил правду. Его запланированный отъезд использовали настоящие преступники для того, чтобы заманить Волкова на пустующую дачу, а неожиданное возвращение спутало им все карты. Если бы не оно, труп оперного певца пролежал бы там еще две недели, еще больше осложнив время определения гибели, если не сделав его полностью невозможным.
И это обстоятельство тоже работало не в пользу Велимиры Борисовой. То удивление, с которым она встретила известие, что Кононов уже в Питере, вполне можно было счесть неприятным. Другими словами, оно явно не входило в ее планы.
Зубов долго собирался ее забанить в своем телефоне, чтобы подсознательно не ждать все время звонка, но в то же время знал, что она больше никогда ему не позвонит. Это подспудное знание пришло неизвестно откуда и теперь жило в нем, наполняя отчаянием. Если она виновата, то не позвонит, потому что ее вывели на чистую воду и майор Зубов ей больше не нужен. Если не виновата (а на долю процента он все же допускал такую вероятность), то ясно, что Велимира никогда его не простит за то, что он поверил в ее виновность. Слишком гордая она, слишком независимая и самодостаточная.
Велимира Борисова, не успев стать настоящим, навсегда стала прошлым. Никакого будущего у майора Зубова в связи с этим обстоятельством не было. Что ж, ему не привыкать жить только сегодняшним днем. Вставать утром по будильнику, пить кофе, вглядываясь в серый четырехугольник окна, в котором виднеются лишь замызганный двор-колодец и кусочек свинцового осеннего неба, идти на работу – единственное, что имеет какой-то смысл.
Вечером возвращаться домой, проходя через кулинарный отдел супермаркета на Английском проспекте, съедать купленную там еду, не чувствуя ее вкуса, запивать стаканом чая или парой глотков чего покрепче и заваливаться перед телевизором, чтобы уснуть под какой-то очередной бессмысленный сериал. Без любви. Без людей. Без эмоций. Без боли. Да! Главное, чтобы без боли. К сожалению, эта часть ежедневной программы пока для него невыполнима.
Он и сам не заметил, как постоянная боль, вызываемая любым, даже самым отдаленным воспоминанием об Анне, теперь сошла на нет, уступив место боли совсем иного плана. Теперь он дергался, как от ожога, от всего, что напоминало о Велимире Борисовой. И ладно бы это оказалось связано с расследованием. Оно рано или поздно закончится. Нет, воспоминания, терзающие его острыми уколами, возникали, когда Зубов шел или ехал мимо мест, в которых они с Велимирой успели побывать, от звучащей из проезжающей мимо машины музыки, которую она слушала, даже от девчушки с дредами, случайно толкнувшей Зубова на улице и тут же извинившейся.
Дреды! Зубов остановился как вкопанный и уставился вслед прошедшей малолетке, по узкой спине которой, обтянутой курткой из дешевого дерматина, шуршали собранные в высокий хвост разноцветные африканские косички. Толкнувшей его девчушке было лет шестнадцать, не больше. Как и Агафье Борисовой, мечтающей о таких косичках, но не могущей себе их позволить из-за того, что она учится в Вагановском училище.
Чтобы доказать двоюродной сестре все неудобство таких косичек, Велимира и пошла на эксперимент с дредами, которые со стоическим терпением носила с неделю в рамках заключенного с Агафьей спора, мучась от зуда в голове, а потом сняла аккурат ко дню рождения бабушки, чтобы не являться на семейное торжество в таком малоприглядном виде.
Обо всем этом Велимира рассказала ему в тот самый день, когда они впервые ехали на дачу в Репино. Ну да. Зубов тогда изумился, увидев ее с «родными» волосами, и она рассказала ему про Агашино подростковое бунтарство, сложные отношения с родителями и мучения, которыми сопровождалось снятие косичек.
Велимира еще сказала, что снимать их было даже сложнее, чем заплетать, и на это ушло чуть ли не три часа. Стоп. Но этого не может быть. Внезапно Зубову стало жарко. Так жарко, что он прислонился к небольшому заборчику, установленному вдоль набережной реки Пряжки рядом с его домом, и расстегнул куртку.
